Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Серая месть 5 страница

Читайте также:
  1. Contents 1 страница
  2. Contents 10 страница
  3. Contents 11 страница
  4. Contents 12 страница
  5. Contents 13 страница
  6. Contents 14 страница
  7. Contents 15 страница

— Фен, что ли? — Хозяйка задумчиво поморщила носик. — Да в принципе ради бога, не жалко. Но куда ты вилку втыкать будешь?

— В… а в… не знаю. У нас таких дырочек в стенах нет. Разве что поросёнка замуровать…

— Кулибин с Павловым по тебе в обнимку плачут, — окончательно утвердилась моя звезда, пряча чудесный фен за спину. — Так выкручивайся. К отцу Григорию загляни, он тебя нормальному аутодафе научит. А то спалите в азарте полсела, а я опять виноватой буду. Ну не я, ты будешь… Рыбу оставь!

— И в мыслях не было, — соврал я, вовремя отдёргивая руку.

Катенька напутственно поцеловала меня в щёку и вытолкнула разбираться с недобитыми врагами. Всё честь по чести, без обид, сам виноват, пойду доделаю…

— Подъём, братцы! — Я пристукнул каблуком сапога над Мониным ухом. — Или задремать успели?

— Не-э, ни в одном глазу, — сонно соврали оба упыря. — А ты чё так быстро-то? Небось и чаю не попили, и наласкаться не успели, и…

Львиные головы предупреждающе рыкнули. Шлёма покаянно сам себя крепко приложил мордой об мостовую, а его дружок лишь быстренько уточнил:

— Чего изволит грозная Хозяйка?

— Сопроводите хорунжего к отцу Григорию. Проконтролируйте, чтоб чачей не злоупотреблял. Выведете наружу и свободны. Вопросы есть?

— Никак нет!

— А у меня — есть. — Катенькин голосок буквально лучился миролюбием. — Вы чего такие белые, в баню ходили, что ль?

— Нет, нет, и что ты, Хозяюшка, — обомлели добры молодцы, прячась за мою спину. — Какая баня, там же, поди, моются, а нам, честным упырям, такое дело строжайше запрещено!

— А чего ж вы такие, ну… чистые?

— Грязные мы! Помилосердствуй, Хозяйка, не срами перед всем городом, ещё услышит кто, камнями же закидают!

— Ладно, проехали, — утробно хохотнуло над площадью. — Доставите Иловайского, и нет проблем, я всё забуду. А может, и не забуду, может, весь город оповещу и гигиеной вас, отступников, замылю насмерть! Кто меня разберёт? Пойду-ка я таблетку выпью, живот тяне-эт…

Моня и Шлёма, не дожидаясь худшего, взяли меня под руки и рванули от Хозяйкиных ворот кавалерийской рысью, с присвистом и подскоком. Я хитро поджал ноги, как малое дитятко, так упыри сами бодро доволокли меня до уродливой груды камней, именуемой храмом отца Григория. По счастью, грузинский батюшка был у себя и, по двойному благоприятному стечению обстоятельств, ещё и трезв. Посему мрачен и немногословен, что, собственно, и отвечало моим сиюминутным интересам.

— Куда в храм прёте с мытыми ногами, э?! — с порога обрушился он на бедных упырей. — Ищё раз придёшь пахнущий мылэм, я тебя отлучу, бабуинов катык! Ходит тут чистый вэсь, храм мне осквэрняет, да…

Моня и Шлёма быстренько поплевали на икону Люцифера и жестами дали знать, что подождут меня за дверью. Отец Григорий нехотя благословил их на дорожку и обернулся ко мне:

— Давай абниму, генацвале!

— У меня пистолет заряженный, — честно предупредил я, ибо знаем мы эти объятия. Прижмёт по-дружески, а сам зубами в шею…

— Абижаешь, — ничуть не обиделся всё понимающий грузин. — Тагда садысь давай, угащать буду.

На каменном алтаре мигом появился кусок мятого сыра, половина аджарского хачапури и гора травы — кинза, реган, тархун, базилик.

— Вина нэт, чачи нэт, чем гостя поить буду, э? Стыдно савсэм, да…

— Я по делу, отец Григорий. — Не съесть совсем ничего было бы невежливо. — Хлеб и зелень возьму, спасибо, а пить мне нельзя — служба!

— Ай! Служба, панимаю. Но галодный нэ воин, давай кушай, дарагой, всё бэри, пожалуйста. А я тебя слушать буду.

— По правде говоря, это мне нужен ваш совет. Проблема в следующем, помните вашего оборотня-аптекаря?

И я вкратце напомнил ему ту историю, когда внешне законопослушный гражданин Оборотного города своевольно превращался в злобную гиену, убивая и людей и нелюдей. Мы с Прохором его остановили, но эта тварь вернулась зыбким привидением и вот теперь пытается отомстить всем виновникам своей смерти. Хозяйка считает, что мы его неправильно похоронили. А как надо-то?

— Лаваш бэри, сыр бэри, — нестрого прикрикнул отец Григорий. — Будешь кушать, я гаварить буду. Такой вапрос — нэпростой вапрос, да…

Я кивнул, послушно набивая рот.

— Труп выкопай, он плохой савсэм, пахнуть будет, фу-у… А ты не нюхай, да! Ты лицо башлыком завяжи, дыши и радуйся. Потом всё на кастёр палажи, но не шашлык жарить, нэт! Хитро палажи — сначала асиновые драва, патом крэстом на них рябину зелёную, как ткемали. Сверху звэря клади, глаза ему закрой, и многа сена свэрху. А патом из сухой берёзы дравами аблажи, и ах как харашо будет! Башлык развяжи, пой, пляши лезгинку, из писталетов стрэляй, да! Агонь бальшой будет. Очень бальшой! Греться не надо, надо сматрэть — если дым чёрный, то харашо будет. Если серый, значит, мало асины было, ещё раз жги. А если на тебя дым пайдёт…

— Я в сторону отойду.

— Ай, маладец, — искренне порадовался за меня добрый грузинский батюшка, размахивая во все стороны клювастым носом, так что я даже посторонился. — Умный такой, да! Люблю тебя, дай пацелую, как брата!

— Кунаки не целуются. — Я вновь пресёк его хищные объятия. — Но вина вместе выпьем. Как в следующий раз приду, с меня донское красное.

— Вай, что за вино, э-э? Донское, да? Это рэгион? А красное это цвэт, да?! Саперави пить надо, хванчкару, киндзмараули, цинандали, напареули, — опять-таки не обидевшись, пустился перечислять он, но договорить не успел, в двери без стука влетели Моня и Шлёма:

— Прячься, хорунжий! Там бесюган-охранник весь народ перебаламутил, без Хозяйкиного приказа тебя есть идут!

Отец Григорий властно остановил мой порыв выхватить дедову саблю и, мельком глянув в маленькое окошко храма, быстро скомандовал:

— Крышку с алтаря снимай, э! Тащи к двэрям, так ставь. Ай, маладцы! Не войдут тэперь.

Пока упыри с натугой баррикадировали дверь, я из чистого любопытства заглянул в ту яму, которую они только что открыли. Что бы вы думали — под алтарём оказался целый склад оружия! Мне, конечно, не раз доводилось видеть этого сына гор, с ног до головы увешанного оружием, как коллекционер боевыми экспонатами, но подобного не предполагал, уж точно. Отец Григорий явно готовился к затяжной войне или как минимум к вооружённому перевороту. Мы достали шестнадцать ружей, восемь шашек, двадцать два пистолета, восемнадцать черкесских кинжалов и потрёпанное белое знамя с пятью красными крестами!

— Христианские символы, да… — виновато опустил взор батюшка. — Но это с маей родины, я там так давно не был. Забыл кагда даже, а до сих пор, как усну, Тифлис над Курой снится. Чачу пью, забыть чтобы, чтобы спать бэз снов, э…

— Приближаются, отец Григорий, — выглянув в другое окошечко, обеспокоенно доложил Моня. — Окружают, видать. Чё делать-то будем?

— Свой аул защищать, как мужчины, да!

Мы распределились по двое у двух окон: Моня с настоятелем нечистого храма слева, а мы со Шлёмой справа. У каждого по несколько стволов, каждый вооружён до зубовного скрежета, и будь меж нами шестирукая индусская богиня Кали, с высунутым до подбородка языком, — мы бы легко и её экипировали с ног до головы.

— Заряжай, э! — скомандовал отец Григорий, и все дружно взвели курки, обновляя порох на полках.

Грозная масса озабоченных горожан замерла широким полукругом, видимо до безобразия поражённая тем, что им вознамерились сопротивляться. Верховодил всем маленький бес-охранник в парадном мундирчике офицера-атаманца. Не успокоился парень. Бывает. Сейчас успокоим.

— Вперёд, нечестивые! Хватай хорунжего за тёплые места! Довольно уж ему над нами изгаляться, сколько можно из-за него в ширину прыгать?!

— Шустрый какой, — мстительно пробормотал Шлёма, беря прицел. — Нам, значит, прыгай, а ему типа нет?

Выстрел грохнул в ту же секунду. Толпа ахнула, но…

— Языком молоть — не из ружья палить, — почти по-прохоровски, но в сто раз хуже срифмовал я. — Ты не дёргай, а плавно нажимай. Вон как дуло подкинуло.

— А чё? Зато ведьму на помеле сбил!

— Но целился-то в беса. Если б твой папа так мимо нужной цели попадал, ты бы, поди, и вовсе не родился…

Сзади нас дружно жахнули два ружья. Мат и визг можно было расслышать даже через тяжёлые стены храма. Грузинский батюшка сдержанно похвалил:

— Винтовку дэржишь, как женщина, но стреляешь, как джигит, да! Щас всэ заряды расстрэляем, кинжалы вазьмём, сами рэзать их будем! Ты сзади меня дэржись, ты маладой, нэопытный, я тебя их рэзать учить буду, э?

Моня сглотнул так шумно, словно его тошнило…

— Артиллерию дава-ай, — громко проорал бесёнок, и толпа воодушевлённо выкатила две занюханные турецкие пушки ещё времён начала Потёмкинских походов. Барахло антикварное, но тем не менее всё-таки, всё-таки, всё-таки это — пушки.

Я сдвинул плечом упыря и выстрелил, почти не целясь.

— Мамочки мои, — тихо ойкнул маленький атаманец, поднимая с мостовой срезанную пулей кисточку от хвоста. — Это чьё? Это моё, что ли?! А кто… а как… Илова-ай-ски-и-ий!!!

Шлёма уважительно показал мне большой палец. Я с наигранным удивлением чуть изогнул луком правую бровь, дескать, чего удивительного-то? Да у нас в полку каждый второй новобранец так стреляет. Он, конечно, не поверил, но целиться стал тщательнее и тоже зацепил кого-то в толпе.

Публика полегла, существенно усложняя нам стрельбу, а вокруг пушек отчаянно засуетились ещё трое бесов. Этих на шум и понт не возьмёшь, они до последнего драться будут, а не отступят. Мы тоже не намеревались дёшево продавать свои жизни, вот только…

— Отец Григорий, ты чем ружья заряжал? — недоуменно поинтересовался я, глядя, как после второго моего выстрела здоровенный бугай-вампир вскочил в полный рост и принялся нарезать круги по площади.

— Чэм было, да… Свинцом мала-мала, мэдными пугавицами, ещё вишнёвыми косточками, солью, пэрцем чёрным намолотым, дробью утиной, а что нэ так, бичо?!

— Чудесно, — пробормотал Моня так, чтоб все слышали. — Они по нам картечью палить будут, а мы по ним — пряностями и специями…

— Зато как взбодрился народ, — оптимистично поддержал Шлёма. — Кто бы знал, что соль в одно место так резво омолаживает? Вона и хромая бабка Фрося как бегает, аж завидно…

Меж тем в нашу сторону более-менее твёрдо уставились жерла двух пушек. Если заряд картечи, то шансы у нас есть, а если будут прицельно бить ядрами, то этот же храм нас под собой и похоронит. Обидно. И жаловаться некому, потому что Катенька…

— Хозяйка-а!.. — тихим приглушённым эхом разнеслось по всей площади.

Между нами и пушками, прямо на линии стрельбы, зависла огромная фигура моей возлюбленной, видимая примерно до пояса, всё, что выше, терялось в небесах. Так, только домашние тапочки, но с заячьими ушками, размером с телегу, в них ноги, синие штаны на манер французских кюлотов и, самое главное, чётко уловимая всеми подряд аура ничем не сдерживаемого раздражения. Голос любезной Катерины появился минутой позже и начал, естественно, с меня.

— Иловайский, у тебя совесть где или с кем? Я тебя по-хорошему просила, загляни к отцу Григорию и марш домой. Ты мне чего тут оборону Севастополя устраиваешь? Ты видел, в каком я состоянии? Всем цыц!!!

Бабка Фрося как раз таки и собиралась верноподданнически поддакнуть, но, рискованно захлопнув пасть, тремя оставшимися зубами умудрилась прикусить язык.

— Я тебе говорила, что у меня начинается? Так вот, началось! Таблетку выпила, а не помогает ни хр… И вы тут ещё спрашиваете, чего это из себя вся такая нервная?!!

— Не, не, не, матушка! — завопили со всех сторон. — Мы к тебе без претензиев, сами такие, щас по-быстрому хорунжего прибьём, да и по домам, аки мышки невинные!

— Идиоты, — тяжко вздохнул голос, так что над площадью пронёсся маленький ураган, сбивший с ног нетвёрдо стоящих. — И почему я так хочу сегодня всех убить? А потому, что меня оправдают…

— Помилосердствуй, матушка-а! — хором заголосил народ.

— Ага, как же… Щас вы все у меня харакири делать научитесь!

Нога в огромной тапке поднялась вверх, явственно собираясь наступить на ближайшую пушку, и мелкий бес из оружейной прислуги, падая в обморок, ткнул фитилём в запальное отверстие. Грохнул неслабый выстрел! Когда пороховой дым рассеялся, все увидели, что на левой тапке ужасной Хозяйки у «зайчика» не хватает пол-уха. В наступившей тишине были чётко слышны костные удары затылков и лбов о мостовую, особо впечатлительная нечисть лихорадочно теряла сознание…

— Мой зайчик… у него ушко… оторвано-о-о!!!

Рёв обиженной до глубины души Катеньки был столь громок, что меня спасла лишь папаха, вовремя сползшая на уши. Моня и Шлёма так и упали ничком, отец Григорий рухнул вбок, сжимая виски руками, а площадь перед нечистым храмом опустела с немыслимой быстротой.

Когда от мощного воя задрожали стены, я понял, что землетрясение уже началось. Если не выберусь сейчас, потом будет слишком поздно. Не спрашивайте, как я сумел выволочь из качающегося здания три бессознательных тела, уложить их рядком на безопасном расстоянии от эпицентра и без оглядки бежать из Оборотного города…

Не спрашивайте, не отвечу, потому что и сам уже толком не помню. Знаю лишь, что выбрался наверх через тот же привычный проход в могиле на старом кладбище. В голове билась только одна мысль — срочно рассказать всё дяде, взять под начало десяток казачков с лопатами, выкопать изрубленное тело старого аптекаря и, как научил грузинский батюшка, сжечь останки к ёлкиной матери!

До села бежал прихрамывая, но быстро. Слава те господи, не нарвался на мстительных чумчар. Хотя кто его разберёт, быть может, появись тут ещё хоть парочка, я бы выпустил пар и отвёл душу, порубав злодеев, но, видать, не сезон…

Вечерело. Солнышко оранжевым шаром опускалось в розовые ладони облаков над Доном. Кашевары усаживали весь полк вдоль длинных походных скатертей, расстеленных прямо на траве. Здоровяк Латышев помахал мне черпаком, но задерживать не стал даже словом, видел, что спешу, и с мытьём кастрюль до меня сейчас лучше не домогаться. Домогаться до меня решил рыжий дядюшкин ординарец. И это у него неплохо получилось…

— Ух ты ж, кого до нашей хаты сквозным ветром принесло! Неужто сам новый зять губернатора? Приглядел девицу, генеральскими эполетами дорожку к венцу выложил да с ходу из армии в невестино поместье? Приданого небось неслабо отвесят? Ох и скользок же ты, хорунжий… Но ничё, ничё, не тушуйся, паря, я тя одобряю! Таким, как ты, всё одно в казачьем полку не место, нет в тебе честолюбию воинского!

— Всё? — кротко уточнил я.

Он кивнул, видимо, ничего большего заранее не придумал. Вон даже дядины цитаты в речугу вставил, значит, долго готовился. Поаплодировать, что ли…

— Текст ничего, пробивает. А вот актёрское исполнение подкачало. Пыла нет, праведное негодование недотянуло, презрительности маловато. Репетируй. Вернусь, повторишь ещё раз.

Он покраснел, побурел, схватился за нагайку, но поздно.

— Если что, я у дяди. — Мне одним ловким движением удалось захлопнуть дверь так, чтобы чудом не прищемить ему нос. Хотя оно бы и стоило, но я же не зверь — своих калечить…

Мой дородный родственничек чаёвничал, сидя на оттоманке и облокотясь на подоконник. На невысоком табурете, накрытом чистенькой скатертью, стоял походный самовар тульского производства, начищенный и пофыркивающий берёзовым дымком. Василий Дмитриевич мечтательно смотрел вдаль, на соседнюю улицу, на силуэты высоких яблонь с янтарной позолотой, и даже отставленная глиняная кружка с чаем явно остывала за полной ненадобностью в этой пасторальной открытке — старый седой военный с густыми усами, в генеральском мундире, накинутом на широченные плечи, наслаждается минутой покоя…

— Здорово дневали, ваше превосходительство!

— А-а, это ты, Иловайский, — в некой мечтательной замедленности отозвался дядя. — Заходи, любезный, присаживайся, выпей чаю со стариком…

— Как прикажете, — козырнул я, озираясь по сторонам. — А где старик-то?

— Всё шутки шутишь, балагуришь, веселишься… Ох, Илюшка-Илюшка, и я по молодости такой же шебутной был. То верблюда на гору загоню, то инструмент соседский плотницкий в реку до Чугуева сплавлю, то, мимо хаты будущей тёщи проходя, в окошко ей чё ни есть смешное… Эх, пролетели, пробежали годики, как сквозь пальцы вода, и запомнить-то не успел, и обернуться недосуг было. Да ты садись, чё навытяжку стал. Дай мне с тобой хоть когда по-родственному побалакать…

Я опешил. То есть парочка-тройка язвительных замечаний так и вертелась на языке, но, с другой стороны, в таком сентиментальном состоянии моего геройского дядю поймать — это ж какая редкость несусветная! Легче добыть гравюрку Наполеона в нижнем белье, чем убелённого годами казачьего генерала в окурении романтическими флюидами.

— Дядя, вы в порядке? — на всякий случай предварительно уточнил я. — А то у меня тут разговор серьёзный, а вас как будто в розовый сироп окунули и сахарной пудрой сверху присыпали. Что пили сегодня?

Он посмотрел на меня так нежно, так ласково и так всепонимающе, что я волей-неволей заткнулся. Пододвинул оттоманку, присел на краешек и послушно сложил руки на коленях.

— О молодости ушедшей тоскую, и эту печаль водкой не прополощешь. Маргарита Афанасьевна — младшая дочка губернаторская — собою мила и прелестна, аки ангел, на землю спустившийся. Глядел я на неё и сердцем грозным оттаивал. Щебечет, как пташка божия, талию двумя пальцами обхватить можно, смешлива да игрива, ещё по-французски лопотать обучена, а уж когда за фортепьяны села и Брамса с Бетховеном пальчиками умелыми изобразила, так я… Эх, да что я, где ты был, дубина неразумная?! Такая партия пропадае-эт…

— Ну так и женились бы сами. Вы уж сколько лет вдовствуете… — вякнул я, но дядя не обиделся, а лишь беззлобно потрепал меня по загривку.

— Дурной ты, Иловайский, сам от своего же счастья бегаешь. Ну зачем ей, девице молоденькой, такой сивый мерин, как я? И её зазря губить, и мне на старости лет свои седины позорить. Уж такой красе небось посвежей да покрасовитее пара требуется. Сам губернатор намекал, дескать, наслышан он о твоём участии в спасении иконы Рильской Божьей Матери. Лично на тебя поглядеть любопытствует. Шанс-то какой, а?

— А можно обо всём этом как-нибудь в другой раз? Например, завтра? Или в конце недели, а лучше к Рождеству? У меня сейчас другие насущные проблемы, покруче матримониальных. Помните, как мы с Прохором в прошлом месяце Зверя завалили? Ну того, что пастушонка порвал и… Дядя, вы меня слушаете, нет?

— Да слушаю, слушаю, — отвернувшись, покивал он. — Вон глянь-ка, что за собака здоровая, серая у нас по двору ходит? Приблудная, что ль…

Я, не дослушав, вскочил на ноги и чудом успел оттолкнуть дядюшку от раскрытого окна, когда страшная призрачная гиена одним прыжком влетела в горницу. Вот ведь неугомонная кобелина!

— Это что ещё такое?!

— Это то, о чём я и хотел с вами поговорить.

— Так что ж не поговорил?!

— А когда? Вам бы всё о свадьбе да женитьбе!

Гиена хрипло захохотала и, чуть подпрыгивая на тающих ногах, двинулась к нам. Два выстрела в упор грянули, слившись в один! Ни я, ни старый генерал не промахнулись, но только один пистолет был заряжен серебром, а на свинец эта тварь особо не реагировала…

— Ты глянь, не сдохла!

— Это привидение, их так легко не убьёшь…

— Тю, призрак, что ли? Так рази ж призраки кусаются, у них, поди, и зубов-то нет!

— Если бы… Вот как он моего денщика тяпнул!

Зверь издал то ли кашель, то ли смех, напружинился и… Дверь распахнулась, являя нашим взорам гневного рыжего ординарца с саблей наголо. И прежде чем я хоть как-то успел его предупредить, этот дурак с рёвом кинулся в атаку. Сабля вертелась в его руке с такой скоростью и силой, что на какой-то момент показалось даже, будто бы призрак развеян, а потом… Гиена злобно взвизгнула и, метнувшись обратно в окно, исчезла. Дядин ординарец посмотрел на нас, убедился, что его Василий Дмитриевич не пострадал, улыбнулся и пластом рухнул на пол! Вся кисть его правой руки была мертвенно-зелёной, как у утопленника…

— Это что ж такое в моей хате творится? — Дядя опустился на одно колено и похлопал ординарца по щекам. Тот слабо застонал, это хорошо, стало быть, выживет… — Да куда он денется, — словно бы отвечая на мои мысли, фыркнул старый генерал. — Казака так просто не свалишь, а он со мною шесть войн прошёл. Подымется не хуже твоего Прохора! А ты тут чё сюда припёрся?

— Не понял? Вы же сами звали… вроде…

— Я тебя звал? Да кому ты тут нужен?!

— Вы же со мной про женитьбу поговорить хотели, — хлопнув себя по лбу, резко вспомнил я. — Ну там дочка губернаторская на выданье, а у вас мечтательность о годах молодых и голосочках ангельских под музыку Моцартову, нет? Значит, показалось…

— Пошёл вон! — вспыхнул дядя.

— А как насчёт Маргариты Афанасьевны с талией, которую и двумя пальцами обхватить можно? Вообще-то вы так скорее рюмку поднимаете…

— Пошёл вон, тебе говорят! Делом займись, балабол басурманский!

— А с женитьбою погодим или прям завтра ни свет ни заря попрёмся? Здрасте, губернатор Воронцов, отдавайте нам дочку с фортепьянами, не то украдём на кавказский манер, а вернуть забудем. Нет, лучше дочку вернём, а фортепьяно зажилим! У нас в полку ни одного, только трубы да барабаны, в походе пригодится небось, а? — уже от дверей уточнил я, хотя ответ в принципе знал заранее. Предсказуемо правда?

— Пошёл вон, в третий раз повторяю!!! Жениться он надумал, ага… Ты сперва с привидением этим собачьим разберись, жених хрен… ох, прости господи! — перекрестился дядя, тяжело вставая и одним лёгким рывком вскидывая всё ещё бессознательного ординарца на плечо. — Покуда с нечистью кусачей не разберёшься, чтоб и на глаза мне не попадался!

— Будет сделано, — козырнул я, вылетая в сени.

— Слышь, Иловайский, — требовательно донеслось вслед. — Сперва ведро воды из колодезя принеси, мне тут кое-кого макнуть надобно…

— Со всем моим удовольствием!

Без малейшего злорадства я приволок аж два ведра ледяной воды и поставил на крыльце. Рыжий ординарец хоть и относился ко мне с явным предубеждением, но за своего генерала, как вы видели, жизни не жалел! С саблей наголо кинулся на привидение, ни о чём не думая и ничего не боясь. За что и пострадал, а потом ещё и был приведён в чувство самым немилосердным способом. Так что его мат-перемат от резкого облития холодной водой догнал меня аж почти у нашей конюшни и даже разбудил Прохора…

— Какому кретину прорвало плотину аль его «фаберже» раздолбали на драже?!

— Всё в порядке, все свои. — Я успел поднять руки, не дожидаясь, пока он ещё и пальнёт, не разобрав спросонок. — Ты чего вскочил, тебе доктор больше спать велел!

— Уснёшь тут с вами… — Мой денщик, ворча, закутался в тулуп, а заряженный турецкий пистолет осторожно положил рядом.

— Фёдор Наумыч был?

— Собирался, да, видать, бутылка его задержала… А тебя где носило, ваше благородие?

Я только-только открыл рот, чтобы поделиться с ним своими подвигами, как за воротами раздались голоса и нашим взорам представилось упоительнейшее зрелище. Даже не знаю, какое слово в этой фразе стоило бы выделить особо. Наверное, все же «упоительнейшее»…

— И где же тут наш больной-с?

Первым вошёл пьяненький в дугу, но всё ещё очень бодрый лекарь-коновал-фельдшер нашего храброго полка. Рядом с ним не под ручку, но в обнимку семенил низенький толстый господин в партикулярном платье, такой степени умилённости, что, казалось, уже и лыка не вязал, зато кивал и подмигивал. И это личный врач губернатора?! Спаси и сохрани, Царица Небесная, заявится же такое на ночь глядя…

— Мы с коллегой посовещались и пришли-с к выводу, — значимо поднял вверх указательный палец Фёдор Наумович, потом задумчиво посмотрел на него, видимо потеряв мысль. Опустил, вновь поднял к носу, понюхал, лизнул ноготь, но, так и не вспомнив, с чего начал, решил повторить: — Мы с коллегой решили-с на один эксперимент-с… Клизма! Вот первостепенное решение-с всех проблем-с!

Наш лекарь, чуть пошатываясь, простоял целую минуту, наслаждаясь произведённым эффектом, ибо не только мы с Прохором впали в ступор, но и, по-моему, все лошади в конюшне дружно сделали в стойлах шаг назад, упираясь крупом в стену — не возьмёшь…

— Право, господа, клизма-с, чудная вещь! Просто дивная и очень полезная-с, если вдуматься. Она очищает кишечник, выводит-с из организма шлаки, помогает сбросить лишний вес, избавляет от запоров, лечит-с…

Щёлк!

— Это что такое? — не сразу въехал Фёдор Наумович, хотя его собутыльник как раз таки всё уловил с первого раза буквально на лету — спутать щелчок взводимых курков двуствольного турецкого пистолета ни с чем невозможно. Губернаторский врач громко икнул, вытащил из саквояжика здоровущую кожаную клизму и, всучив её нашему лекарю, тут же дал дёру.

Фёдор Наумович поправил пенсне.

— Прохор, поверьте, всё это для вашего же блага. Я, как врач-с, категорически утверждаю, что вливания в muskulus gluteus maximus делают-с чудеса! Вы будете-с у меня бегать как новенький. Конечно, от применения-с одной клизмы всех болезней разом не победишь, но две-с, три-с, может быть, даже четыре-с клизмы, и вы…

Первый выстрел заставил его присесть, второй — бросить в нас злосчастной клизмой и со всех ног кинуться догонять более умного товарища по непростой медицинской деятельности. Куда только алкоголь выветрился, ау?!

Я отобрал у старого казака ещё дымящийся пистолет и укоризненно покачал головой:

— Зря ты так, люди добра хотели, с мирными намерениями пришли, предупредили заранее, чего хотят, куда и почему… А ты в них стрелять. Нехорошо, дядя бы не одобрил.

— Да сам знаю, — огорчённо сплюнул Прохор. — Зазря только порох стратил, энтим аптечным пиявкам и одного подзатыльника на двоих хватило б, чтобы впредь не лезли к станичнику с такими предложениями… Лечить они меня вздумали… Клизмой?! Сами вон идите и лечите ею друг дружку по очереди!

Он ещё долго возмущённо распинался по этому поводу, а я всё не мог сообразить, что же меня тут так зацепило и не отпускает? Какую важную мысль пытался донести до нас вечно нетрезвый, но, как ни верти, опытный полковой врач? Что-то такое о разнообразии полезных свойств клизмы? Или я опять всё путаю?!

— Помолчи, а…

Мой денщик изумлённо заткнулся. Я не часто позволяю себе разговаривать с ним в таком тоне, но обстановка не располагала к миндальничанью. Конечно, он наверняка на меня обиделся, но и я сейчас был не в том настроении, чтоб лишний раз кого-то уговаривать.

— Сиди тут. Лучше спи. Я скоро. Главное, не стреляй больше ни в кого. И так на нас соседи косо смотрят, ни на одном дворе так часто не палят из обоих стволов, как у нас на конюшне. И не дуйся, вернусь живым — извинюсь.

Прохор тяжело вздохнул, скрипнул зубами и выудил из-под тулупа ещё один заряженный пистолет.

— Левый заряд — свинцовый, правый — серебряный. А коли ещё раз на меня наедешь, так не спущу… Сам с тобой пойти не могу, но хоть казаков возьми!

Я отрицательно покачал головой, коротко обнял его на прощанье и, быстро выйдя на улицу, уверенно зашагал по ночному селу. Мне не нужно было искать привидение аптекаря-оборотня, оно само меня найдёт. И раз мне передали для него чудный подарочек, очень полезный во всех смыслах, пусть только подойдёт поближе…

На чёрную свалку за селом вышел уже почти к полуночи. Нехорошее место, грязное. В деревнях, как правило, безотходное производство, но иногда случается закапывать то, что уж никак не используешь: если скотина от мора падёт, вещи всякие, какие от самоубийцы останутся или на которые порча наведена, собак бешеных, крыс дохлых, пауков страшных, гадюк битых, ну и всё такое…

Тоже ведь, что не сожжёшь, надо где-то зарывать, да и пепел нечистый стараются по ветру не развеивать, мало ли кому какую заразу занесёшь, а сырая земля всё примет, все мы, чистые и нечистые, из неё вышли, по ней ходим, в неё же уйдём.

Я довольно быстро отыскал неприметный бугорок уже засохшей степной земли. На нём не было ни единой травинки, казалось, даже случайно долетавшие листья каким-то образом избегали касаться этого места. Вот здесь хлопцы и закопали порубанный на куски труп гиены. Ожить после такого, конечно, невозможно, но, видимо, слишком велика была жажда крови у покойного аптекаря, если он сумел хоть так вернуться. Привидением запросто не становятся, как правило, этому предшествует неожиданная смерть, без веры и покаяния, недоделанные дела, неисполненные клятвы, испуг, ненависть, долг…

Я не задумывался, почему это знаю, как не задумывался и о том, что оборотень встретит меня здесь, на своей территории. Ибо вот тут, над закопанным нечистым прахом, ночью один на один он втрое, а то и вчетверо сильнее меня. Но он знает, что я не отступлю, потому что некуда отступать. И не сдамся. Но не потому, что нет возможности сдаться, а потому что тогда меня, быть может, и пощадят, а ведь пощадивший враг уже не враг, но милостивый хозяин… Не дождётся!

Он снова хочет крови, и все его нападения на остальных по большому счёту вели к одному — заманить меня на свою могилу, чтобы ещё раз посмотреть друг другу в глаза и взять реванш за ту ночь, когда я вывел его под серебряную пулю…

— Ну что, Анатоль Францевич, выходи! Чего ж зря со спины подкрадываться?

— Откуда узнал, характерник? — змеиным шипением раздалось сзади. — Призрак бесшумно ходит, запаха от меня нет, каким чувством почуял?

— Просто догадался, — спокойно обернулся я.

В трёх шагах от меня за моей спиной покачивалась на тонких ножках призрачная фигура гиены с пылающими адским пламенем зрачками.


Дата добавления: 2015-10-13; просмотров: 76 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: КОЛДУН НА ЗАВТРАК 2 страница | КОЛДУН НА ЗАВТРАК 3 страница | КОЛДУН НА ЗАВТРАК 4 страница | КОЛДУН НА ЗАВТРАК 5 страница | КОЛДУН НА ЗАВТРАК 6 страница | КОЛДУН НА ЗАВТРАК 7 страница | КОЛДУН НА ЗАВТРАК 8 страница | СЕРАЯ МЕСТЬ 1 страница | СЕРАЯ МЕСТЬ 2 страница | СЕРАЯ МЕСТЬ 3 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
СЕРАЯ МЕСТЬ 4 страница| СЕРАЯ МЕСТЬ 6 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.026 сек.)