Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Суд богов 3 страница

Читайте также:
  1. Contents 1 страница
  2. Contents 10 страница
  3. Contents 11 страница
  4. Contents 12 страница
  5. Contents 13 страница
  6. Contents 14 страница
  7. Contents 15 страница

По череде гостей прокатился одобрительный гул — это мастерство они понимали и ценили.

— Прими и ты в знак уважения, дорогой Олег-ведун. — Такого жеста Середин как-то не ожидал и в первый миг даже растерялся. Но быстро сообразил, выдернул свой ножик, сдернул мясо на ломоть хлеба. — Наслышаны мы про честность твою, про деяния разные, что во всех концах земли русской ты творил. За то тебе от меня поклон.

— Прими и ты в знак уважения, дорогой Касьян, брат мой двоюродный. Все мы знаем, как с Персии ты, что ни год, вдвое больше самоцветов тамошних да индийских везешь. Прими и ты…

Середин понял, что раздача опричного мяса превращена в банальную процедуру представления гостей, взялся за кубок, повернулся к старому товарищу… И обнаружил, что тот слушает хозяина с напряженным вниманием. Деловая часть банкета: будущий тесть демонстрирует свои связи. Дальний знакомый ведь по первому приглашению на пир не придет, у всех своих дел хватает.

Ведун пожал плечами, съел мясо. Потом притянул блюдо с поросенком и начал его неторопливо кромсать, перекладывая к себе ломтик за ломтиком. Деловой части хватило как раз на обе задние ноги и хвостик. И еще на изрядный ломоть стерляди. Когда были представлены все, один из гостей поднял корец за тех, кто в дороге, и за милость к ним богов. Затем заскучавший ведун предложил выпить за то, чтобы реки не пересыхали — и тост был принят на «ура». Чтобы ветра были попутными — опять на «ура». Третьего тоста он произнести не успел: Любовод вдруг поинтересовался у одного купца, не углубляли ли персы гавань в Реште, у другого — как ныне держится мол в Мерсине и отстроился ли город после пожара. Третьего озадачил вопросом о прошлогодней мене воска и сала на кружева, после чего поднялся, положил руку Середину на плечо:

— Прощения просим. Мыслю я, друг мой Олег покажет, где тут ветром свежим дыхнуть можно, и прочее.

Молодцы на конце стола тоже подпрыгнули и начали выбираться к дверям. Во дворе Олег попытался провести гостей к домику над выгребной ямой, но они остановились возле сваленного стожка сена и дружно рухнули в него.

— Да-а, — почесал нос Любовод. — Косточки они мне счас перемывают… Ксандр, может, слазишь, послушаешь?

— Куда лезть-то? — обвел рукой бревенчатую стену молодой кормчий. — Токмо хлев да окно с девицей.

— Девицу не трожь! — предупредил Олег. — Это моя невольница. Никому не дам, сам съем!

— Да ты никак спутницей обзавелся, бродяга? — задорно толкнул Олега в плечо новгородец. — Чем это она тебя проняла?

— На все воля богов, Любовод, — отмахнулся Середин. — В поход на торков я с муромцами ходил. Разнесли поганых в пух и прах, обобрали до нитки, а мне их добычи вот эта малышка досталась.

— А чего не скинул сразу, на серебро не поменял?

— Самому нравится. — Решив не вдаваться в подробности, отрезал ведун. — А ты чего тут закрутился? Елага, как я заметил, богатством особым не прославился.

— Отец дело замыслил расширить, в Угличе пару лавок заиметь. А зачем на пустом месте начинать, коли уже готовым попользоваться можно? Породнимся со Скотиным, станем через его прилавки добро сбывать. Что своих ладей он лишился, ведаем. Но лавки и приказчики при нем остались. А ладьи у нас с братьями есть, сгружать не успевают. Хотя батя мне как сказал? Поезжай, посмотри. Коли девка понравится — так бери, лавки отца ее и приданое в самую жилу придутся. А не ляжет на сердце — так и вертайся взад, сами на Углич выход найдем.

— И как девка тебе? — полюбопытствовал Середин.

— А чего, девка в теле, — довольно ответил купец. — Есть за что подержаться, где прижаться, погреться под одеялом. Крепкая вся из себя. Рожать без тягостей станет, не захворает. И воспитана в доме купеческом, хозяйство вести умеет.

— Экий ты, Любовод… — После пары литров коварного греческого вина у Олега появилось нездоровое желание поучить кого-нибудь уму-разуму. — Все у тебя токмо о суете. В теле — не в теле, красивая — не красивая. Как хозяйством занимается, как детей рожает. А о любви ты подумал? О душе, о страсти?

— Чего? — не понял новгородец.

— О душе, говорю, — вздохнул Середин. — Тебе ведь с ней остаток дней своих до самого гроба жить. Представляешь — еще лет пятьдесят в одном доме с женщиной обитать, с которой и поговорить не о чем, и обсудить чего невозможно. Которая слишком тупая и ничего не понимает или слишком умная и корчит из себя цацу рафинированную.

— Рафи… Чего?

— Ну характер-то совпадать должен. Не то не жизнь, а сплошная ругань получится.

— Когда мне с ней ругаться-то, ведун? — хмыкнул купец. — Я, пока лето, в пути, а как к зиме вернусь — по лавкам в отъезде. Коли из каждых десяти дней в году два вместе проведем, и то ладно.

— Нет, ты не прав, — замотал головой ведун. — Ну сам подумай, Любовод, вернулся ты из странствий своих, приключений пережил немало. Хочется рассказать кому, поделиться. Хочется, чтобы кто-то попереживал за тебя, восхитился. А жена половины слов вовсе не понимает, а про прочее — ее больше число яиц у несушек заботит, нежели то, как ты в шторм через рифы перескакивал. И так — при каждом возвращении.

— А ведь дело ведун молвит, — неожиданно поддержал Олега молодой кормчий. — Помню, пока отец в плавании, мать все себе места не находила. А как вернется, кидалась на шею, спрашивала, что и как, и пока отец рассказывал, охала и пугалась, а он смеялся и на руках носил. И льнули друг к другу, аки голубки. Мыслю, коли жене моей без разницы будет, как я плавал, с чем вернулся, так я себе другую лучше заведу. Чтобы боялась за меня, чтобы на руках носить хотелось. А хозяйство… Че хозяйство? Все едино я из похода больше привезу.

— Ишь, каковы… Ждала, кидалась, плакала, боялась… — поморщился Любовод. — А поди ты угадай, станет она такой душой любящей, как сказки рекут, али просто обязанность пред богами справлять будет?

— А не только на щеки румяные и понизь жемчужную смотреть надобно, — наклонился к нему ведун. — Поговорить надобно, за руки подержаться. Узнать, споетесь ли, как голубки, али сразу как кошка с собакой разлаетесь.

— Ну да, самый умный, — криво усмехнулся новгородец. — Кто же меня к ней подпустит до женитьбы-то? Мы, чай, не простые смерды, чтобы по стогам на поле кувыркаться. Пока не сговоримся, клятвы пред богами не дадим, нас наедине никто ни в жисть не оставит.

— Сложности придуманы специально для того, чтобы их преодолевать, — с умным видом выдал известную банальность Олег. — Зорислава ведь постоянно с матерью не сидит. С нею часто девка какая дворовая, а то и вовсе одна кукует. Девку можно либо соблазнить, либо подкупить. Пробраться к Зориславе в светелку, посидеть с ней, поговорить. Поцеловать, если получится. Остальное и после свадьбы сотворить можно, коли друг другу глянетесь.

— О чем же я с ней говорить стану? Я же вижу ее в первый раз!

— Да какая разница, Любовод? — отмахнулся ведун. — О погоде, о шелке, о лапте с качелями. Сперва скажешь, что ослеплен ее красотой, что у нее губки-кораллы, глаза, как сапфиры, брови, как горлатки соболиные. Ну похвали, в общем, красотой восхитись. Дескать, в душу запала. Ну и голос ее похвали, как у жаворонка. Спроси, есть ли у них тут, в Угличе, жаворонки. Скажи, что сам больше соловья любишь. Сидишь у куста жасмина — а он поет, невидимый. В пути дальнем соловья услышишь, дом вспоминается. Или про соболей спроси, часто ли попадаются. Это ведь без разницы все. Если глянулся ты девице, она любой разговор поддержит. Хоть про соловьев, хоть про то, как в тесте их запекать. А не глянулся — никакой разговор не склеится. И нужна тебе жизнь, когда дома словом не с кем перемолвиться? Когда миловаться на сторону бегать приходится?

— Быть посему! — решительно согласился жених. — Хозяйка она, может, и умелая, а со стряпухой отцовской я никогда общих слов не находил. Ксандр, ты первый закивал? Тебе и девку невестину соблазнять. Коли не получится, ты, Берислав, серебра ей посулить попробуй. Хочу с женой будущей наедине маненько поболтать. А мы, ведун, пойдем в трапезную. Хватит им меня обсуждать, пора мед пить да веселиться.

К возвращению жениха число гостей заметно поредело, однако Елага выглядел повеселевшим, а на щеках невесты, уткнувшейся взглядом в стерляжин плавник, румянец проступал даже через толстый слой косметики. Видать, родичи и друзья жениха одобрили, напутствия невесте дать успели.

Едва Любовод занял свое место, хозяин дома провозгласил тост за родителей. Все выпили, немного перекусили, после чего Олег, вспомнив свое обещание, предложил выпить за присутствующих. Потом за гостеприимный дом, потом за богатство этого дома, потом за его хозяина. Новгородский купец внезапно вспомнил про поход, из которого вернулся ведун, начал расспрашивать подробнее, и по ходу дела они выпили за русское оружие, за землю, за богов, за коней и князей. Причем за добрый десяток пили за каждого в отдельности.

Затем Любовод начал подговаривать Олега на участие в прибыльном походе — перейдя на шепот и опасливо поглядывая на оставшихся купцов. Осталось гостей, надо сказать, не много. Большая их часть и невеста с матерью ушли, а прочие, сбившись в компанию вокруг хозяина, что-то обсуждали, лишь изредка поглядывая на жениха и его друга. А потом…

Потом настало утро.

 

— Уй, электрическая сила… — перекатившись на бок, схватился за голову Олег. — Не иначе, самогон купец в вино подмешивает. Урсула, сейчас утро или еще вечер?

— Утро, господин.

— Значит, я уже должен был проспаться… Как я попал-то сюда?

— Ночью слуги принесли, господин.

— Раздели и уложили?

— Я раздела, господин.

— Спасибо, Урсула. С добрым утром. Ой, электрическая сила… — Ведун попытался сесть, и от резкого движения голова взорвалась острой болью. — Похоже, вечер прошел успешно. Укропной воды хочу. Много. Ты вчера хоть поела?

— Мне не хочется, господин.

— Врешь, конечно, полдня без еды — тут и жирный боров от голода взвоет, не то что хрупкая девочка.

— Меня за плохое исполнение по два дня без еды держали, только пить давали.

— Не хвастайся. — Осторожно встав, Середин притянул к себе рубаху. — Нет наказания страшнее похмелья. Вот, электрическая сила, все-таки залил рукава чем-то. Поищи другую в узлах, сделай милость.

— На сундуке лежит, господин. Я с вечера расправила, дабы складки разошлись.

— Умница, малышка. Ты просто сокровище… — Олег хотел добавить, что за такую сообразительную невольницу нужно не двадцать, а двадцать пять гривен просить, но вовремя прикусил язык. Девчонке подобная похвала могла и не понравиться. — Пойдем-ка со мной в трапезную. Может, я и найду что. Тебе — перекусить, мне — воды укропной.

В трапезной выяснилось, что подобных страждущих немало. После вчерашнего пира у купца Скотина засиделось гостей десять из угличских горожан, да и Любовод тоже успел подняться. Здесь уже был накрыт натуральный похмельный стол: соленые огурцы, кислые щи, квашеная капуста, в глиняных крынках стояли холодные квас и хмельной мед. Жестом отправив невольницу в низ стола, Олег налил себе полную баклажку кваса, выпил, налил снова, сел рядом с другом:

— Ты уже встал али еще не ложился?

— Не идет сон, ведун. Не идет. Не каждый день в жизни жениться приходится. Прав ты был намедни: ошибешься един раз, да всю жизнь остатнюю маяться придется. А эта малявка и есть твоя невольница? Чего тощую такую брал? Сбоку положишь — колоться будет, под себя подомнешь — сломается.

— Мал золотник, да дорог.

— Этот-то мешок с костями — золотник? Не смеши меня, друг. Я девок покраше по две штуки в поход беру команде баловаться. Таких коли купить, и взбунтоваться могут.

— А мне она нравится. Так что не развивай тему.

— Как скажешь, друг. Просто хотел тебе погорячее в подарок привезти. Одному, понятное дело, скучновато бывает. Ты насчет похода-то надумал? Хороший прибыток принести может. Сам-пять, а то и более. Коли пойдешь, возьму любым серебром в долю.

— Какой поход?

— Да ты чего, ведун? Али думал, я хмельной болтовней вечор занимался. Ты сам-то мне про торков правду сказывал?

— Еще бы! Вон, невольницу-то видишь? В том походе и взял.

— Значит, разнесли их в пыль?

— А то!

— Ну так сильно про то кричать не надо, — перейдя на шепот, наклонился к Олегу новгородец. — Вспомни, после того как Владимир хазар разгромил, на Волге неспокойно стало. Раньше каган путь торговый охранял, а ныне его нет, и киевские руки коротки, не дотягиваются. Оттого и баловали степняки последнее время. Что ни год, несколько ладей пропадало. Они, торки, грабили. Половецкие ханы и то токмо дань подорожную берут. А коли кто купца тронет — конями на части рвут. Торки же ловить да догола грабить любят. А самих купцов с людьми в неволю продают. Сиречь продавали. Теперича на станут…

Любовод плеснул себе меду, выпил, закусил щепотью квашеной капусты с рыжими прожилками моркови и пунцовыми клюковками.

— Я это к тому говорю, что народ торговый ныне по Итилю изрядным флотом ринется, цены упадут, прибытку на Хазарском море не сыщешь.

— Итиль — это Волга, Хазарское море — Каспийское, — перевел ведун. — Ты чего на степной говор перешел?

— Всяк по-своему кличет, — отмахнулся Любовод. — А море коли по-русски, то Персидское. Ты меня не сбивай. Ведомо многим, верстах в ста от Волги на восход еще река течет полноводная. Но коли уж на Итиле от торков спасу не было, то река эта вовсе через сердцевину их владений протекает. Понятное дело, не было по ней ходу никому и никогда. А выше, я так мыслю, неведомые земли, неведомые страны. Товары новые, не цененные до сего часа. Сколь захотим, столько серебра и спросим. Понимаешь? Никто там до нас не плавал! За многие века первый раз новый путь открылся. Причем про то покамест мало кто слыхал. А кто и слыхал — так ведь не каждый и купец. А кто купец — не каждый сообразит, не сразу ладьи в путь собрать успеет. Первыми станем, ведуи, понимаешь?

— Урал, — вспомнил ведун.

— Что «урал»? — не понял купец.

— У нас эту реку называют Урал. С Волгой по размеру она, конечно, не сравнится. Но полноводная и довольно длинная. На восток далеко уходит.

— Ну тогда ты мне просто необходим, ведун.

— Да я мало что про нее помню. Так, в общих чертах.

— Остальные и вовсе ничего не ведают. Так как, поплывешь?

— В общем, мысль интересная, — пожал плечами Олег. — Я бы, пожалуй, сплавал. Но тут одна закавыка имеется. Я, Любовод, под судом тут сижу.

— Под судом? — не поверил купец. — Это как?

— Князь Всеволод сыск ведет. Промысловиков у них тут четверо пропали.

— А ты тут при чем?

— Да понимаешь, — еще больше снизил голос Олег, — на мою невольницу четверо архаровцев глаз почему-то положили. Побаловаться им очень хотелось.

— Ну и?..

— Да не знаю я, что с ними случилось! — резко отодвинулся Середин. — Сгинули…

— Понял, не дурак, — расхохотался Любовод. — Не будет тебе девки в подарок. Когда суд-то?

— Да уж дней через семь.

— Успеешь. Ледоход со дня на день начнется, но пока лед сойдет, пока заторы все переломаются, дней десять пройдет. Да еще время надобно Коршуну старому ладьи сюда перевести. Так что, считай, дней двадцать. Успеешь.

— А если засудят? Виновным признают?

— Ну да, засудят! — рассмеялся, словно удачной шутке, купец. — Ты же колдун. Глаза отведешь, разум заморочишь, да и останешься невинным, аки овечка белая. Не желаешь в поход идти — так прямо и скажи. А за рабыню не беспокойся. Хочешь — продадим быстро, хочешь — в руках надежных оставим. А хочешь — с собой возьмешь, дабы не скучала. Я тебе на второй ладье каюту в полное владение отдам. Будешь плыть, как купец зажиточный. В совершенное свое удовольствие.

— Каюта, свежий воздух, неведомые страны… Это просто круиз какой-то. И за это я еще и деньги получу?

— Полную долю от вложенного.

— Уговорил. Коли суд выиграю, с тобой ухожу.

— А коли проиграешь, со мной удерешь! — довольно расхохотался Любовод и хлопнул его по плечу: — По рукам, колдун. С тобой, мыслю, дорога веселее будет. А то и перемолвиться толком не с кем. Надо токмо прикинуть, какие товары брать. Что там за племена обитают, чем богаты, чего им не хватает?

— Ну… — зачесал в затылке Олег. — Во-первых, помнится, леса там в верховьях густые, так что мехами их, скорее всего, не удивишь. Камней там должно быть много разных — Урал все-таки. Драгоценные, полудрагоценные, асбест. Больше с ходу не скажу. Специально теми местами не интересовался. Так, по верхам всякого нахватался.

— И на том спасибо, — задумчиво молвил купец. — Коли им меха ни к чему — может, у них цены пониже. Все едино через Хазарское море вертаться, можно и в персидские порты заскочить. Самоцветы — тоже неплохо. Индийские больно дороги. А тут, глядишь, собьем цены. А асбест — это что такое?

— Ткань каменная. С виду, коли хорошо сделана, на обычное полотно похожа, но в огне не горит совершенно. На асбестовых кружевах мясо над костром жарить можно, и никакого вреда им не будет. Даже не испачкаются — жир-то выгорит.

— А верно сие? — жадно блеснули глаза Любовода.

— Про асбест — ручаюсь. Что касается кружев — то уж какие руки с нитями работали. У иных и из шелка одна ветошь получается, и та плохая.

— Ведун, ты просто клад, — тихо заметил купец. — Коли князь в поруб посадит — украду.

Хлопнула дверь, в трапезную заглянул русый Ксандр.

— Хозяин, — ехидно ухмыльнулся он. — Дозволь словом наедине перемолвиться.

— Извини, ведун, — поднялся купец. — Отойду ненадолго.

Однако второй раз Олег увидел его уже поздно вечером, когда мир полностью ушел во власть Сречи, и только мерно коптящие масляные светильники удерживали возле себя небольшие круги желтоватого полумрака. Не постучавшись, Любовод ворвался в горницу, рыкнул на Урсулу:

— Пошла вон! — ухнулся на лавку рядом с Олегом. — Не спишь, ведун?

— Сплю, — хмыкнув на глупый вопрос, расстегнул пояс Середин. — Не видно, что ли?

— Ведун! Что за девка, ведун! Краше не видел никто. Она в светелке без красоты наведенной была — а все едино красна, ако заря алая! Руки, как пирожки, губы к ним так и тянутся. Щечки бархатные, губы, как малина, сладкие. Ой, Лада, ведун, как она красива! Словом с нею первым перемолвился — а как всю жизнь рядышком провел душа в душу. Она меня и без слов понимает, по взгляду мысль читает любую. Веришь, ведун, раз сошлись, ан не расстаться было, пока матушка ее не встревожилась, что Зорюшка моя к ужину выходить отказалась. Пришлось прятаться да уходить опосля. В шаге друг от друга сидим, а руки как сами навстречу друг другу тянутся. И говорим, и говорим, а глазами уж вместе соединилися!

— О чем говорили-то? — Олег едва не улыбнулся по-детски наивной влюбленности приятеля.

— О чем? — попытался вспомнить Любовод. — О соловьях вроде… Ох, ведун… — Купец порывисто обнял Середина. — Вовек тебе не забуду совета доброго. Знаю ныне, знаю, что за жену беру, нет более сомнения. К такой супружнице с любого конца света тянуть будет, ради нее любое море-окиян переплывешь, для нее главные сокровища сбережешь, к ногам бросишь. Чего ты молчишь, ведун? Скажи же что-нибудь!

— Чего тут сказать? — пожал плечами Олег. — Завидую. Такой страстью к жене воспылать — великое счастье. А то ведь бывает, в того влюбишься, к кому не только прикоснуться, кого даже видеть издалека изредка удается. Кто другому телом принадлежит, и никаких шансов у тебя нет. А тут… Твоя она, Любовод, твоя и никого более.

— Делать-то, делать что теперь?

— Спать ложиться, Любовод. Прошлая-то ночь бессонной прошла. А поутру я к Елаге схожу, разузнаю, что у него за настроение.

— Мыслишь, не по нраву мог прийтись?

— Мыслю, по нраву от начала и до последней минуты. Во хмелю не буянил, по бабам не рвался, а дело прибыльное обсуждал. Сам ухватистый, отец богат, дело у вас вырисовывается общее. Чего тут может быть не по нраву? Твоя будет Зорислава, твоя до последнего ноготка. Иди, спать ложись. Она к тебе во сне явится.

— Правду речешь, ведун?

— Правду, правду.

— Ну… Ну тогда я пошел! — Любовод еще раз обнял Олега, да так, что кости хрустнули, и заторопился из горницы.

* * *

Долгожданный ледоход стал для Углича поводом к новому празднеству. Народ вынес столы на улицу, перекрыв всякую возможность передвигаться по городу; все ели блины, густо поливая их янтарным тягучим медом; каждого прохожего чуть не силой волокли к столу и не отпускали, пока он не съест хотя бы пару блинов — в честь бога Хорса и в честь пришедшей весны. Хмельные напитки пили просто так, а после полудня настало время лихаческого соревнования — кто быстрее с берега на берег по льдинам перебежит. Желающих нашлось немало, причем никто, к удивлению Олега, не утонул. Правда, пятеро в воду все же провалились.

Победителя определял лично князь Всеволод, пришедший на берег со всей свитой. Трое бояр помоложе даже поучаствовали в гонках и не провалились — хотя особых достижений не выказали. Шустрее всех оказался вихрастый мальчуган, промчавшийся от берега до берега, словно посуху. Он и получил из рук правителя кинжал с узорчатыми ножнами.

Глядя на все это, Олег надеялся, что суд, который по срокам должен был состояться на следующий день, отложат — не то у людей настроение, чтобы расправы чинить. Но уже поутру к нему в горницу заглянул Елага, кивнул:

— Сбирайся, гость дорогой, до полудня подойти потребно. И ты, девка, одевайся. Коли за хозяином твоим вину найдут, добро его на виру отдавать придется. Словей Ратин коня твоего приведет, ведун Олег, за коим ты так и не явился, тутошное добро слуги увяжут.

— Прям в последний путь провожаете.

— Ты не думай, — смутился хозяин. — Я в честности твоей уверен. По-твоему обернется — приму с распростертыми объятиями. И горницу сию велю не убирать. Вертайся. И за помощь твою благодарен, и для Любовода новгородского, вижу, ты товарищ близкий. Всегда тебя видеть рады будем. Токмо ныне… По суду все в аккуратности делать потребно. Добро все не выложишь — неладное заподозрить могут. Сговор, укрывательство. Ни к чему.

Из ворот купца ведун выехал верхом, ведя в поводу двух лошадей — словно собрался в дальний путь, но на деле проехал всего полторы сотни саженей. Оторвавшись от Елаги, он оказался как бы один пред судом княжеским и народным. Урсула была не в счет, она по современным законам ничем не отличалась от прочих вьюков. Навстречу Середину примчался, ударив неожиданностью по ушам, звон угличского вечевика.

На площадь Олег явился одним из первых. Стража его почему-то не ждала, а потому ведун остался при сабле. Стараясь сохранять внешнее достоинство, он помог девочке спуститься на землю, отпустил подпруги лошадям, снял узлы, чтобы не томить без нужды чалого. Вскоре один из мальчишек купеческого старшины привел торкского скакуна. Олег развьючил и его, выложив вперед, перед тюками, трофейный меч, саадак, стеганый халат. Пусть все видят, что судить намерены воина, защитника земли их, а не случайного бродяжку.

Как и в прошлый раз, сперва на площадь подтянулся простой люд, потом явились знатные люди, а последним устремился в свое кресло князь.

— Люди твои где? — оглянулся он на воеводу.

— Здесь они.

Воевода приподнялся, махнул рукой. Протиснувшись меж знатными людьми, на площадь вышли четверо мужчин. Двое — в меховых беличьих плащах, накинутых поверх поддоспешников, широкие пояса оттягивались мечами. Еще один, хоть и безусый юнец, был облачен в подбитый горностаем опашень, а четвертый, убеленный сединой бородач, носил опрятный зипун, поверх которого на ремне болтались только небольшой нож и широкий кожаный чехол для ложки.

— Лютич? — узнал одного дружинника князь. — Добре, что тебя послали, ты муж разумный. Ну сказывай, как сыск провели, что видели, что узнали. Свидетелей дела нашего нашли?

— Нашли, княже, и изрядно. Проехали мы весь путь от Углича до Муромских врат и спрашивали во всех дворах постоялых, что на пути встретили, об служивом сем, а также о промысловиках наших. Обращались за советами к волхвам, молитвы Белбогу о помощи возносили, а также случайным людям, богами на наш путь посланными, те же вопросы задавали.

— Верю, дело свое делали честно, — кивнул Всеволод. — Сказывай, что нашли.

— В селении Мыске, что от Мурома в полудне пути, княже, нашли мы в постоялом дворе людей многих, что узнали и промысловиков наших, и служивого того. Приметная больно у него невольница, запомнили ее все. А прочих мужей по иным приметам помнили. Коней узнали, ремесло, откель родом они, слугам дворовым сказывали. А пуще всего запомнилось людям, что меж промысловиками нашими и путником с невольницей ссора случилась вечером в трапезной. Молвили, едва до драки с обидами не дошло, насилу разняли.

В толпе кто-то тихо охнул, произошло шевеление, вперед протиснулся выборный от меховой слободы, за ним опять всхлипывала женщина.

— Чего замолк, Лютич? — поинтересовался Всеволод.

— А еще, батюшка-князь, при мне и при родичах со слободы меховой показал хозяин двора постоялого, что промысловики наши с самым рассветом в путь тронулись, а служивый с невольницей лишь незадолго до полудня собрались. Посему при всей поспешности догнать их воин не мог. Промысловики налегке шли, с серебром токмо, а служивый без заводных и с вьюками.

— От оно каково, оказывается! — вскинул голову Всеволод. — Эй, старшина, как вовремя ты явился ныне. Слыхал, что сказывают? Бают люди, служивый наш с мужами вашими стакнуться мог, токмо коли они его на тракте караулили, а не иначе. Уж не их ли по делу разбойному ныне судить надобно, как мыслишь?

— Ведомо мне, княже, — спокойно ответил тот, — не наши мужи на чужих конях вернулись, а воин сей на их скакуне. Посему с них спрашивать пока не за что. А вот служивый пусть прибыток свой странный объяснит.

— Хорошо, старшина, спросим. Это все, что сыскали вы, Лютич?

— Нет, княже. Спрос вели мы и возле Суздаля. Там люди видели новым днем путника со многими оседланными лошадьми, что к святилищу скакал. А когда волхвов просили нас в деле сем просветить, то сказывали они, будто пришел к святилищу странник, покаялся в грехе страшном. Поклялся, что корысти на сем иметь не желал, а в знак смирения своего и раскаяния оставил в дар Велесу трех коней оседланных, пятнадцать гривен серебром и добра всякого при том. Выборники слободские до добра допущены были и опознали в нем вещи разные промысловиков наших, коней их и мечи.

Женщина внезапно для всех взвыла на одной протяжной ноте, рванула на себе волосы, забилась в истерике: теперь никаких шансов на возвращение ее детей не оставалось. Однако несчастную быстро оттеснили назад, и плач ее стал почти не слышен.

— Думается мне, старшина, ни о каком разбое с душегубством речи боле не идет, — подвел итог сыску Всеволод. — Не было корысти на том, с кем они в пути столкнулись. Видать, искали ссоры, да и нашли. Пятнадцать гривен с конями святилищу отдать! Однако на зело честного воина они набрели.

— С кем они ссору затевали, нам ныне ведомо, — возразил старшина. — Что там на тракте вдали от глаз людских случилось, я не знаю, княже, но знаю, что Марина Родионова с того дня не только без мужа, но без детей осталась. Кто теперь содержать ее станет? У Михайло старшего вдова и двое детей. Кто ее станет кормить, кто детей растить? Посему прошу у тебя, батюшка-князь, заступничества и справедливости. Пусть отныне служивый их на свой кошт берет. Его грех — его и тягло.

— Слыхал, служивый? — обратился к Олегу Всеволод. — Признаешь свой грех, берешь сирот на содержание?

Середин колебался всего секунду. Хотя вира ему ныне и не грозила, но признать вину означало публично расписаться в собственной лжи. Больше уже никогда веры не будет. А потому ведун решительно заявил:

— В покупке коня греха нет и быть не может. Пусть слобода сирот содержит, коли мужи ее разбоем промышляют.

— Не сговоритесь, стало быть, сами… — понимающе кивнул князь. — Желаете, чтобы я вместо вас решал. Я ведь решу, служивый… Хотя… Пятнадцать гривен и трех коней отдать, а одного из жадности оставить? На безумца ты не похож… Человек бывает либо жадным, либо честным. Но не то и другое вместе! Что скажешь? — повернулся правитель к воеводе.

— Мыслю я, княже, промысловики наши ссору нашли с кем-то из путников. Во время сечи один из коней без всадника ускакал. Его-то потом и подобрал прохожий случайный. Опосля ему серебро предложили, он и взял. Коли так, служивый наш в ссоре никак не замешан. Тот, кто промысловиков на меч взял, трех коней оставшихся переловил и в святилище отвел.

— Да, это разумно. На правду похоже. А ты что скажешь, волхв?

— Мыслю я, человек сей честен, но разумен. Ему требовался конь заводной, он его себе и оставил. А все прочее богам передал, дабы душу от греха очистить.

— Пятнадцать гривен отдать, а одну лошадь пожадничать? — громко хмыкнул воевода. — Человек бывает либо жадным, либо честным, княже. Но не то и другое вместе!

— Коли боги привели коня к этому смертному, значит, желали, чтобы кара была обращена именно за него, — отрезал волхв. — Не за этот грех, так за другой.

— Когда боги желают наказать человека, они обходятся без помощи нас, смертных.

— Тихо! — вскинул руки Всеволод. — Здесь суд творится, а не торговля идет базарная. А ты ответь мне точно, служивый: готов ли миром со слободой и родичами промысловиков уговориться?

— Нет, князь Угличский, — твердо ответил ведун. — Не о чем мне с ними договариваться.

— А ты, старшина слободской? Уверен ли ты в правоте своей? Не намерен ли обвинение свое отозвать?

— Нет, княже, — мотнул головой выборный. — За мною правда.


Дата добавления: 2015-09-02; просмотров: 43 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Проклятие торка 1 страница | Проклятие торка 2 страница | Проклятие торка 3 страница | Проклятие торка 4 страница | Самоцвет | Суд богов 1 страница | Ачмасский знак | Легкая добыча 1 страница | Легкая добыча 2 страница | Легкая добыча 3 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Суд богов 2 страница| Суд богов 4 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.027 сек.)