Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Глава 11 Культура 1 страница

Читайте также:
  1. Contents 1 страница
  2. Contents 10 страница
  3. Contents 11 страница
  4. Contents 12 страница
  5. Contents 13 страница
  6. Contents 14 страница
  7. Contents 15 страница

Сеть. Как я уже писал в разделе «Автономность», Сеть в России имеет другие протоколы, чем во всем остальном мире. Поэтому если в Поднебесной до недавнего времени в целях цензуры существовали фильтры, закрывающие для пользователей ряд иностранных сайтов, то в Империи этого даже и не надо – бесплатно выйти в мировую Сеть невозможно технически. Интерфейсные порталы существуют и общедоступны, но цена за выход из Рунета в Интернет включает большой акциз и потому весьма высока (около четырех рублей в час, то есть 16 долларов, либо при скачивании 200 рублей за гигабайт, но не менее 20 рублей), так что фактически российская Сеть замкнутая.

Не следует, однако, думать, что это создает у российских пользователей чувство клаустрофобии: все-таки в Империи живет около миллиарда человек. Иными словами, пользователей и соответственно ресурсов там примерно столько же, сколько было в начале века у всего мирового Интернета. Кроме того, для тех сфер профессиональной деятельности, где действительно необходимо регулярное ознакомление с тем, что происходит за рубежом (научные издания для ученых, такие же издания для деятелей искусства, аудио– и видеофайлы для музыкантов и киношников), соответствующие имперские агентства – по науке, искусству и другие – перекачивают такую информацию на свои сайты, где она находится в бесплатном доступе.

Российский сетевой протокол не дает технической возможности для полной анонимности, как у нас, – когда часто вообще нельзя вычислить изначальное происхождение вывешенной информации. У них каждый переход информации с узла на узел оставляет трейсер с обратным адресом; это позволяет, правда, определить лишь терминал, с которого была отправлена информация, а не личность человека, произнесшего слово «отправить». Но так же обстоит дело и с телефоном, и с другими средствам связи, однако для спецслужб в случае необходимости это уже достаточная зацепка. Впрочем, этот трейсер по закону нельзя вскрывать без санкции Имперского управления безопасности или прокурора либо решения суда, а отслеживать по трейсеру источник информации частным образом – серьезное уголовное преступление.

В остальном протокол дает пользователям Рунета те же возможности, что и наша Сеть (кроме выхода в Интернет), включая вирту, поэтому, работая в России в Сети, не сразу и поймешь, что это другая Сеть, кроме как по языку команд. Архитектура Сети тоже особо не отличается, открытие новых сайтов (или блогов в существующих) столь же просто – и технически, и юридически, – как у нас, то есть, попросту говоря, для этого не надо никаких разрешений или денег (если только вы не планируете создать сайт с дорогими «излишествами»).

Цензуры в российской Сети нет, установка ограничивающих доступ фильтров категорически запрещена – хоть властями, хоть провайдерами или кем-либо другим; это является уголовным преступлением. Но нет и ситуации, которая существовала в России в начале века, а у нас в большой степени существует и поныне: когда Сеть является своего рода «черной дырой» законодательства, в которой вообще не существует никаких государственных запретов и регулирования. У нас законодательство пошло по пути признания части сетевых ресурсов средствами массовой информации и распространения на них соответствующих норм. В России же было введено более широкое понятие публичности (включающее в том числе и СМИ), и имперским Законом «О публичности» были сформулированы четкие критерии того, какие ресурсы Сети публичны, а какие нет. К публичным сайтам Сети относятся все те запреты и ограничения, которые существуют для любых публичных проявлений, от речей на площади или висящих на трассе рекламных щитов до радио или журналов – российский закон не делает различий между ними. Напротив, для непубличных сайтов, как и для электронной почты либо голосового или видеообщения, не существует никаких ограничений – они считаются аналогом очной беседы со знакомыми. То есть ограничен законом тот, кто использует Сеть для трибуны, и не ограничен тот, кто использует ее для частного общения. Это различие имеет весьма глубинную природу – Конституция Российской Империи не декларирует свободы общественной жизни (поэтому там не провозглашается, в частности, свобода печати и шествий), но декларирует свободу жизни частной – поэтому, например, свобода слова и собраний (непубличных) там прямо зафиксирована.

Для того чтобы ваш ресурс любого типа – односторонний сайт, форум, вирту-клуб, торгово-коммерческая площадка и т. д. – считался непубличным, он по закону должен удовлетворять следующим условиям: а) на него не должно быть гиперссылок на других ресурсах, кроме как на тех, которые сами непубличны; б) его не должны видеть поисковые системы, кроме тех, которые сами непубличны; в) он не должен рекламироваться, как это понимается Законом «О рекламе»; г) вход должен быть возможным только для зарегистрированных членов; д) зарегистрироваться в качестве такового должно быть возможным только в реале вне Сети, но никак не на самом сайте. Если ваш ресурс удовлетворяет этим условиям, то вы можете размещать на нем что угодно, не запрещенное законом вообще, но запрещенное к публичному распространению. Это относится даже к порнографии (в том числе гомосексуальной и педофильной), описанию опыта использования запрещенных наркотиков, националистическим и шовинистическим материалам, оскорбительным в адрес России и русского народа высказываниям, антирелигиозным и атеистическим призывам и т. п. Логика законодательства Империи в том, что раз это не запрещено обсуждать со знакомыми дома на кухне, то нет оснований запрещать делать это и на непубличном сайте. Отсутствие запрета, однако, не распространяется на уголовщину – если ваш ресурс используется в шпионской или террористической деятельности или в подготовке иных преступлений, то вы будете рассматриваться как соучастник преступления, а уж степень конкретного участия и соответственно виновности будет определять имперский суд.

Непубличные сайты находятся вне какого-либо интереса имперской власти, как и вообще любые аспекты частной жизни граждан, потому она не делает попыток ни ограничить их развитие, ни, наоборот, стимулировать его. Иное дело публичные ресурсы – их государство рассматривает как главный инструмент народной демократии (в их понимании) и потому всячески поощряет те из них, которые можно назвать общественно-политическими. К таковым относятся любые дискуссионные площадки в Сети общественной тематики как общего плана, так и специализирующиеся на определенных проблемах, а также сайты-трибуны для вывешивания всякого рода самодеятельных предложений и манифестов и их обсуждения.

Правительство в целом и все имперские канцелярии, управления, службы и агентства имеют в Сети не только официальные сайты, но и официальные дискуссионные площадки. Там размещаются проекты нормативных документов и ведется активное их обсуждение со всеми желающими, причем двустороннее – с теми, кто вывесил предложения или критику, ведется диалог (не со всеми, разумеется, а с интересными и конструктивными). Инициатором такого порядка была имперская власть, но поскольку он весьма «прижился» в России, то его переняла и земская власть – в частности, теперь любые законопроекты Думы обсуждаются таким образом. При этом органы государственного управления не ограничиваются своими сайтами для изучения и обсуждения предложений – в каждом из них есть достаточно большие отделы для мониторинга всей Сети по предмету их ведения и для общения с авторами интересных по той или иной причине материалов. Очень часто таковые авторы получают предложения стать экспертом госоргана, а то и прямо перейти на госслужбу, причем уровень предложения прямо зависит от уровня заинтересовавшего материала. Так что размещение общественно-политических материалов с анализом или предложениями, как и участие в соответствующих сетевых дискуссиях, есть важный социально-карьерный лифт в России.

Но вся эта активность меркнет перед тем, что начинается, когда император объявляет общенациональную дискуссию по тому или иному вопросу, достаточно общему для всенародного обсуждения. В этом году, например, идет дискуссия о том, разрешать ли изменение людей (по их желанию, разумеется) с помощью новейших биомедицинских технологий – то есть разрешать людям приобретать особую физическую силу или выносливость, или способность долго находиться без воздуха, или устойчивость к экстремальным температурам и т. п. А предыдущая дискуссия, проходившая два года назад, была посвящена вопросу, стоит ли увеличивать возраст выхода на пенсию с одновременным увеличением ее размера. По сложившейся традиции на такие дискуссии отводится один год, в конце которого имперская власть обнародует их статистические результаты (которые любой желающий может проверить в Сети сам, если не жалко времени), и решение, как правило, принимается в соответствии с ними.

Конечно, результат подобных дискуссий – не закон, власть может проигнорировать все предложения и поступить ровно противоположным образом по сравнению с выкристаллизовавшимся во время дискуссии мнением. Но с другой стороны, если по какому-то вопросу власть не интересуется голосом народа, то она просто не будет объявлять дискуссию (нравиться населению власть в самодержавной Империи не стремится). Таким образом, получается парадоксальная ситуация: у нас власть вынуждена изображать интерес и внимание к мнению народа (иначе ее не переизберут) и для этого участвовать в общенациональных обсуждениях важных вопросов, но только для виду, и поэтому старается всеми неявными способами отбиться от любых предложений со стороны. А в России власть делать это не вынуждена, поэтому если уж дискуссия по какому-то вопросу объявляется, то только для того, чтобы к ней прислушаться, и вы можете быть уверены, что вас с вашим мнением не будут, по русскому выражению, «отфутболивать», как надоедливую муху. Но все в мире имеет цену – и платите вы за внимание властей к вашему мнению по одним вопросам тем, что по другим вопросам ваше мнение никто и не спрашивает, даже для виду.

Вообще российская власть придает крайне важное значение возможности виртуального контакта власти с гражданами; каждый гражданин имеет право быть услышанным – хоть с жалобой, хоть с предложением – это прямо записано в Конституции. Причем из разговоров со многими опричниками, в том числе высокопоставленными, я четко понял, что эта запись сделана не для проформы, а отражает их глубинное убеждение, даже императив: решать будем мы по своему разумению, а не вы, но ровно поэтому мы должны всех вас перед этим выслушать. Для реализации этого права Империя полагается почти исключительно на прямой виртуальный контакт, поскольку идея представительства там не популярна. Последнее выражается в первую очередь в том, что законодательная власть (земская, поскольку в имперской власти нет законодательной ветви), то есть Земская Дума, не является представительской властью. То есть депутат любой из палат является по Конституции не представителем избравших его людей, а лишь нанятым ими для законотворческой деятельности работником. Поэтому как проводника жалоб или просьб избирателей его никто не будет выслушивать (пусть обращаются сами либо через конституционного представителя – главу общины), а с предложениями будут, но как любого другого гражданина. По той же причине в структуре российской власти нет института омбудсменов, или уполномоченных по правам человека, которые еще 40 лет назад имели место на всей территории будущей Империи – и в России, и в европейских странах.

О причинах этого я беседовал с начальником Имперского прокурорского надзора Муртазой Султановым. Кстати, неправославное имя у опричника свидетельствует не о его вероисповедании – опричник не может быть не православным, – а о том, что этот человек по национальности принадлежит к одному из народов-союзников (в данном случае к башкортам) и воспользовался своим правом не проходить породнения и оставаться по документам башкортом и соответственно в миру называться не крестильным именем, а данным при рождении. Так вот, Султанов искренне не мог понять, о чем я говорю и зачем нужен омбудсмен. «Если кого-то обижают, отчего ему не обратиться к нам? – сказал он. – Прокурорский надзор для того и нужен, притом у прокурора более чем достаточно полномочий, в том числе силовых, в отличие от вашего уполномоченного». – «Но вы назначены императором, а уполномоченный назначался Государственной Думой», – указал я. «Ну и что?» – по-прежнему недоумевал Султанов. «Как бы считалось, что это делает его в большей степени независимым от власти, а это важно в тех случаях, когда обидчиком является сама власть», – отвечал я. «Но власть – это ведь не один человек, – сказал Султанов. – Не император же лично обидит человека. А если его обидит кто-то из полиции, например, то с чего я должен этого обидчика выгораживать: он мне что, сват или брат?» – «Ну, все-таки корпоративная солидарность – вы хоть и из разных ведомств, но оба из правящей элиты». – «А что, уполномоченный по правам, да и сами назначившие его депутаты Думы, разве не входили в тогдашнюю правящую элиту? Нет, возможно, в те времена это и было нужно, но я решительно не понимаю смысла этого ныне, – сказал Султанов, – тем более что права людей чаще всего нарушает вовсе не вертикаль имперской власти. К тому же, если обиженный подозревает меня в нечестности, он может подать заявление в суд, и меня подвергнут технодопросу – или же он без всякого суда может написать в окружное опричное собрание, и мне зададут вопрос по его делу во время очередного годичного техно-допроса».

Так что представительство у русских не в чести, хотя раньше оно, наоборот, принимало совсем уж гротескные формы: так, и в России, и в европейских странах еще в начале века существовали странные образования, которых никогда не бывало у нас в обеих Америках, – так называемые общественные палаты, в которых заседали представители непонятно как и кем отобранных общественных организаций. Я никак не могу понять, дорогие соотечественники, для чего нужны были такие органы там, где существовали парламенты: если обладаешь народной поддержкой, избирайся туда, а если нет, то с какой стати к тебе прислушиваться более, чем к обычному гражданину? В современной России все это в прошлом, а место представительства занял прямой контакт гражданина с властью через Сеть. Я лично проделал эксперимент, написав несколько предложений в разные органы управления – от имени разных знакомых мне российских граждан (разумеется, с их согласия). Так вот, на все из них, кроме одного (которое, по-видимому, было сочтено неинтересным), я получил ответы, причем по существу. Так что возможность быть услышанным с предложением типа «если бы директором был я» (а уж с жалобой, я полагаю, тем более) у россиянина совершенно реальна. И я думаю, что дело здесь не только в стремлении быть справедливыми, но и в другом: всю современную российскую государственность пронизывает дух новаторства и экспериментирования в социально-политической сфере, стремление быть максимально продвинутыми в этом (словосочетание «быть мировыми лидерами» они не любят) – ведь именно благодаря этому они поднялись с колен и победили Запад. И именно этот дух постоянного поиска, нуждающийся, как в топливе, в потоке новых идей, делает совершенно невообразимой в нынешней России ситуацию вроде той, которая имела место в середине XIX века. Тогда начальник жандармского корпуса (то есть службы безопасности) Александр Бенкендорф говорил: «Проект ваш плох уже тем, что нарушает спокойствие в Империи и расстраивает своим анализом государя императора».

История и архивы. Коль зашла речь об общенациональных дискуссиях, то я не могу не коснуться отдельной и очень необычной их части – исторических дискуссий. Дело в том, что еще со времен Второй Империи (а точнее, со времен ее краха, давшем возможность критически осмысливать и обсуждать то, что в ней происходило) русские поняли на собственной шкуре, что прошлое не есть данность, а зависит от настоящего. Речь идет, конечно, не о самом прошлом, а о его интерпретации – в то время даже появилось выражение: «Мы живем в стране с непредсказуемым прошлым». Притом вовсе не обязательно инициатором такого переосмысления прошлого – иногда в сторону истины, чаще нет – выступала непременно власть, с целью обосновать ее идеологию. В не меньшей степени это происходило самодеятельно, а уж восприятие зависело от взглядов, доминирующих в обществе.

Например, волна поношения всего существовавшего в Красной Империи, сосредоточившаяся, как в фокусе, на поношении Иосифа Великого и всей сталинской эпохи, начавшаяся с конца 80-х годов и достигшая пика в начале 90-х, инспирировалась не только Борисом Проклятым и его правительством, которым она нужна была как апология своей деятельности по демонтажу российской государственности. И не только зарубежными спецслужбами, в первую очередь тогдашних США, которые были заинтересованы в любом ослаблении противника. В не меньшей степени ее источником являлись обычные люди, у которых в те времена были либо репрессированы родственники, либо они сами, часто – хотя и не всегда – безвинно, и которые не могли простить боль и страх того времени. Но не следует забывать, что боль и страх – понятные и естественные чувства для несправедливо обиженных, однако при этом они плохие помощники в установлении исторической истины. Но люди слушали речи, читали газеты, смотрели ТВ, и поскольку им очень хотелось войти в новую светлую жизнь, отряхнув с ног прах старой (тогда еще русские не знали, что так не бывает), то критика Красной Империи ложилась на благодатную почву: этому хотели верить – и верили. А начиная со второй половины 90-х, когда в народе наметился подъем национального самосознания и гордости, получила развитие обратная тенденция: те, кто испытывал особое унижение и ярость в период второго Смутного времени (за себя или за державу – неважно), принялись искренне и с большим жаром доказывать ровно противоположное. А именно, что никто при Сталине, как и вообще за семьдесят лет торжества Красной Империи, не пострадал без вины, что жизнь в ней была богаче, свободнее и веселее, нежели жизнь в остальном мире, и тому подобный бред. Ясное дело – унижение и ярость столь же плохие советчики, как боль и страх.

Это, подобное маятнику, стремление к переосмыслению истории, а зачастую просто к ее переписыванию не ограничивалось недавним прошлым, все еще политически актуальным. На этой волне всплыли «новые историки», которые обращались как раз к весьма древним временам и эпохам. С конца 80-х, например, набрала большую популярность (правда, исключительно в среде неспециалистов) теория математика Фоменко о так называемой новой хронологии. Хоть она и не выдерживала никакой серьезной критики, ею увлекались миллионы людей, главным образом из-за вышеописанного смятения в умах.

Многие писатели трудились в жанре переиначивания истории просто потому, что чувствовали – они оседлали моду и читательские предпочтения своего времени. Это хорошо видно на примере литературы того времени, пересматривающей историю войны России с Германией 1941—1945 годов. Если часть ее прямо оплачивалась спецслужбами бывших США с целью размывания стержня российской самоидентификации (например, то, что писал сотрудник ЦРУ Суворов), то другая часть была, как говорят русские, простой «конъюнктурщиной» на модную тему.

Но сказанное вовсе не означает, что все попытки переосмыслить историю были ложными, – иногда от истины уводило как раз нежелание ее пересматривать. Примером здесь может служить великий русский писатель ХХ века Александр Солженицын, которому стоят памятники и на его родине в Кисловодске, и в Ростове-на-Дону, где прошли его детство и студенческие годы, и в Казахстане, где он сидел в лагере и потом жил в ссылке, и в Москве. В начале нынешнего века он опубликовал фундаментальный труд, посвященный двумстам годам проживания евреев среди русских в русском государстве; этот труд, совершенно по-новому осветивший многочисленные грани этой истории, развеял много мифов, существовавших в народе на эту тему. А ведь история своей страны – это не просто наука, и мифы в ней не просто научные заблуждения; от нее зависит понимание народом того, кто он и куда идет. По названным причинам к середине первого десятилетия нашего века, и в еще большей степени к 10-м годам, в обществе появилась осознанная и сильная потребность точно знать, а как оно было на самом деле.

В ответ на такую потребность с середины 10-х годов российская власть выработала подход, характерный для нее своей прямолинейностью. В качестве «пробы пера» был выбран уже упоминавшийся вопрос о сталинских репрессиях. Императорским указом была создана комиссия, которой следовало разобраться в этом вопросе. Для этого ей помимо необходимого финансирования давалось право получения и даже изъятия любого документа из архивов любого ведомства. Комиссии никто не поручал давать оценку эпохе – это дело субъективное. В таких вещах если и возникает общественный консенсус, то уж никак не в результате работы комиссий. Ей была поставлена задача гораздо более конкретная и однозначная – точно выяснить и публично доложить народу: а) сколько человек было лишено государством свободы и жизни в период с 1928 по 1953 год; б) сколько из них было однозначно невиновно в том, в чем их обвиняли, сколько с большой долей вероятности виновно, а про вину скольких ничего нельзя сказать с уверенностью; в) сколько людей погибло косвенно, то есть не было напрямую репрессировано, но умерло явно вследствие действий властей, причем таких, которых без ущерба для государства можно было не предпринимать.

Однако и такая постановка заключала в себе серьезные трудности, причем не столько технические, сколько чисто научно-мировоззренческие – к примеру, как считать погибших по косвенным причинам. Например, сколько-то человек погибло в начале 1930-х на Украине от голода в результате насильственного изъятия хлеба – а если бы хлеб не изымали, то за этот период там что, никто бы не умер? И поскольку часть хлеба шла в города (остальное на экспорт), то как быть с тем, что если бы его не изъяли, то умирали бы от голода не в селах, но уже в городах? И даже тот хлеб, что был продан за границу: на вырученные деньги не бриллианты же для Сталина закупались… Если на эти деньги был куплен завод, который во время войны позволил выпустить дополнительный миллион снарядов, – с этим как быть? И так далее.

Не проще было и с репрессированными: если человек был осужден за троцкизм, а он и слова такого не знал – так часто бывало, – это понятный случай (не вдаваясь в детали, дорогие соотечественники, скажу, что учение и практика Троцкого были еще страшнее и омерзительнее того, что происходило в Красной Империи по факту). Ну а если он и вправду был в конце 10-х и в 20-х годах ХХ века активным троцкистом (у Троцкого действительно было очень много сторонников) – тогда как? Насколько можно считать безвинно репрессированным того, кого репрессировали за принадлежность к группировке, к которой он реально и принадлежал? И вообще, насколько правомерно подходить с мерками одного века к деяниям другого, когда речь идет не о душе, а о политике? Тем не менее всем очень хотелось поставить точку в этом вопросе, причем такую, чтобы она выглядела окончательной. Словом, комиссия приступила к работе и опубликовала официальный отчет через четыре года, весной 2019 года, за месяц до Двенадцатидневной войны, – он содержал все ответы на поставленные вопросы, с разбивкой и пояснениями.

Учитывая указанные противоречия и амбивалентность оценок, комиссия избрала единственно возможный алгоритм работы, который имел далеко идущие последствия и для других сфер жизни, – при другом подходе ее решение никогда не сочли бы объективным и не тенденциозным. Все документы, кроме содержащих не утерявшую актуальность информацию военного или разведывательного характера, вывешивались в Сети с открытым доступом – это очень не дешевая работа, но зато ныне все российские архивы есть в Сети. Промежуточные результаты работы комиссии также вывешивались в Сети, включая стенограммы заседаний рабочих групп и заключения штатных и нештатных экспертов, – то есть работа шла абсолютно открыто.

Однако одной гласностью эта открытость не ограничивалась – работа шла в диалоговом режиме с народом: каждый желающий мог написать свои соображения комиссии с требованием ответа по существу, участвовать в ее форумах либо просто вывесить свое частное мнение, но на официальных сайтах комиссии. (Вы заметили, дорогие соотечественники, сходство этого режима с описанными мною выше общенациональными дискуссиями – это не случайно: механизм таких дискуссий отрабатывался как раз в период работы той комиссии.) Комиссия гарантировала под страхом уплаты компенсации, что любой человек, потребовавший ответ, его получит – нанято будет столько людей для работы в форумах, чтобы это стало возможно (бюджет позволял).

Когда официальный результат работы комиссии был объявлен – а каждый мог проверить его, потому что открытой была вся цепочка информации, от первичных материалов до окончательных выводов, – он действительно поставил точку, и больше к этому вопросу российский интеллектуальный мейнстрим не возвращался. Но не менее важно то, что еще в период работы имела место невиданная активизация публики, так что и после завершения работы образованная часть народа хотела продолжения – еще чего-нибудь в том же роде. Так и получилось: в 2021– 2025 годах шла дискуссия о преступлениях – реальных или мнимых, как раз и надо было определить – сокрушенной западной цивилизации, на основе изъятых в США и Европе архивов. В 2027—2028 годах, по просьбе Палаты немецкого народа, к которой присоединилась и Палата еврейского народа (к тому моменту все уже верили в непредвзятость разбирательства), прошла дискуссия об истинном количестве жертв холокоста. Так и повелось: теперь дискуссии происходят регулярно, занимают весьма заметное место в культурной жизни Империи, и благодаря им история в Империи считается одной из самых важных и одновременно увлекательных наук, а профессия историка (и философа-исследователя РОГН, и преподавателя школы или вуза) – одной из самых престижных.

Средства массовой информации. Отношение к СМИ в России трудно понять без знания их истории, весьма сильно отличающейся от нашей. Если в Первой Империи газеты и журналы (радио и ТВ еще не были изобретены), невзирая на официальное наличие предварительной цензуры даже в мирное время, ничем принципиально от наших не отличались, то с 1917 по 1986—1987 годы вся пресса в России была партийно-государственной. Ничего, кроме восхваления власти и репортажей о трудовых успехах промышленных и сельскохозяйственных предприятий, там не было, кроме разве что всяческого поношения загнивающего Запада – притом не за то, за что его реально не любят в России по сию пору, а лишь за то, что там разрешено частное предпринимательство и потому есть богатые. Поэтому в Красной Империи профессия журналиста была не то чтобы презираемой (хотя к наиболее престижным, как у нас, она точно не относилась), но невообразимо регламентированной и скучной.

С самого же начала второго Смутного времени, а реально даже с последних лет существования Второй Империи журналисты получили возможность писать что угодно и о ком угодно. Для журналистского корпуса в целом это выглядело примерно так, будто они попали на пир после вынужденного голода: они упивались свободой. Тем более что двух главных ограничителей этой безбрежной свободы, изначально существовавших у нас – чтобы публике было интересно и чтобы коллеги продолжали подавать руку, – в то время в России не было и быть не могло: свободой упивались не только журналисты, но и их коллеги, и читатели. А государство – не конкретную власть, а государственную машину как таковую – все журналисты, выросшие в душной и унижающей их атмосфере Второй Империи, сильно не любили. На эту ситуацию наложились трехсотлетние настроения превознесения всего западного и презрения ко всему своему, особенно распространенные в среде богемной интеллигенции, к которой относились и журналисты (во времена позднего СССР прозападные настроения были загнаны внутрь, но никуда не делись). Кроме того, имел место и некий субъективный фактор – несколько наиболее беспринципных олигархов (все нерусские по национальности, в основном евреи) создали частные медиа-империи, притом исключительно с личными политическими целями. В результате к середине 90-х годов пресса (не отдельные издания, а подавляющая ее часть) стала откровенно антироссийской и русофобской. Ее называли либеральной, но это был даже не либерализм, а доведенное до абсурда его продолжение – полная антигосударственность. По указанным выше причинам журналисты скатились в эту позицию совершенно естественно – не по нужде, а по велению души. Итог был закономерен: когда кончилось второе Смутное время и страна и народ стали возвращаться к естественному мироощущению, ненависть к прессе и журналистам (либеральным, но иных практически и не было) достигла небывалых размеров во всех слоях общества: их называли см?сителями и на полном серьезе считали главными виновниками унижения страны.

Терпеть СМИ, и в особенности телевидение, откровенно являющиеся проводником антироссийской политики и к тому же столь нелюбимые народом, Владимир Восстановитель, естественно, не собирался. Уже в первой половине своего правления, вовсе не богатой на радикальные изменения, он отобрал у олигархических медиа-магнатов их телеканалы. По сути, с этого он практически и начал свое правление (если не считать завершения войсковой фазы второй кавказской войны).

Слово «отобрал» не должно вводить вас в заблуждение, дорогие соотечественники, – медиа-магнаты их никогда не покупали, а, по сути, сами отобрали их у государства в момент его полного бессилия (наступившего не без их активной помощи); им же Владимир II заплатил немалые деньги. Таким образом, к 2006 году все общефедеральные телевизионные каналы тем или иным образом находились под контролем государства (бумажные газеты в те времена русские читали мало, а сетевые еще только появлялись – поэтому идеологическую важность имело только ТВ); но выяснилось, что этого недостаточно. Собственники поменялись с олигархов на государство, но журналисты и редакторы остались те же, с тем же самым настроем, о котором я писал, – и других взять было решительно неоткуда. Поэтому сложилась ситуация, при которой откровенной агитации против власти на телевидении уже не было, но более тонкая подрывная работа, направленная на постепенное размывание всех ценностей, лежащих в фундаменте самой идеи русской государственности, продолжалась почти на прежнем уровне (возможно, в определенной части непреднамеренно). В наших современных терминах это можно обозначить как боевые действия консциентологического типа против России. Тем не менее острота была до известной степени снята, и так тянулось до 2013 года. Но когда началось воссоздание Империи, продолжаться по-прежнему это уже никак не могло.


Дата добавления: 2015-09-03; просмотров: 43 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Глава 2 Сословная структура 2 страница | Глава 2 Сословная структура 3 страница | Глава 2 Сословная структура 4 страница | Глава 3 Государственное устройство | Национальная самоидентификация | Глава 5 Правоохранительная система | Глава 6 Армия | Глава 7 Экономика | Глава 8 Социальная сфера | Глава 9 Религия |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Глава 10 Образование и наука| Глава 11 Культура 2 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.011 сек.)