Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Труд и собственность

Читайте также:
  1. ВЛАСТЬ И СОБСТВЕННОСТЬ
  2. Действующая процедура оформления земельного участка в собственность
  3. Интеллектуальная и промышленная собственность.
  4. Меня начинал раздражать его беззаботный вид. Он смотрел на меня, как будто я его собственность и ему льстит, что меня расхваливают. Таким властным взглядом.
  5. Общая собственность (condominium)
  6. Общий порядок оформления в собственность земельного участка для использования с целью садоводства и огородничества
  7. Пользоваться своею собственностью.

Противоречие современных экономических отношений и коего -- собственность. Город и деревня. О благотворительности. Деньги, как средство порабощения. Разделение труда. Физический труд. Единственное возможное решение земельного вопроса.

 

 

Не только в государственных и международных, но и в экономических отношениях современное человечество руководится теми основами, которые были годны людям три и пять тысяч лет тому назад и которые прямо противоречат и теперешнему нашему сознанию, и тем условиям жизни, в которых мы находимся.

Люди все имеют одинаковые права на жизнь и на блага мира. Всякий знает это несомненно твердо всем существом своим и вместе с тем не только видит вокруг себя деление всех людей на две касты: одну трудящуюся, угнетенную, нуждающуюся, страдающую, а другую -- праздную, угнетающую, роскошествующую и веселящуюся,-- не только видит, но волей-неволей с той или другой стороны принимает участие в этом отвергаемом его сознанием разделении людей и не может не страдать от сознания такого противоречия и участия в нем. Рабочая масса, большое большинство людей, страдая от постоянного, поглощающего всю их жизнь бессмысленного, безрассветного труда и лишений, страдает больше всего от сознания вопиющего противоречия того, что есть, с тем, что должно бы быть. Это большинство знает, что все это происходит в мире, в котором признается не только научное положение о том, что только работа есть богатство, что пользование чужими трудами есть несправедливость, незаконность, казнимая законами, но -- в мире, в котором исповедуется учение Христа, по которому мы все братья, и достоинство и заслуга человека только в служении ближнему, а не в пользовании им. Еще в большем противоречии и страдании живет человек так называемого образованного класса. Всякий такой человек, если верит во что-нибудь, то верит если и не в братство людей, то в гуманность, если не в гуманность, то в справедливость, если не в справедливость, то в науку; и вместе с тем знает, что вся его жизнь построена на условиях прямо противоположных всему этому, всем положениям и христианства, и гуманности, и справедливости, и науки. Мы все братья, а мне утром необходимы сигара, сахар, зеркало и т. п. предметы, на работе которых теряли и теряют здоровье мои, равные мне, братья и сестры. Мы все братья, а я живу тем, что работаю в банке или в торговом доме и лавке над тем, чтобы сделать все нужные моим братьям товары дороже. Мы все братья, а я живу тем, что получаю жалованье за то, чтобы уличать, судить и казнить вора или проститутку, существование которых обусловлено всем складом моей жизни и которых -- я сам знаю, что надо не казнить, а исправлять. Мы все братья, но я живу тем, что получаю жалованье за собирание податей с бедных рабочих для употребления на роскошь праздных и богатых. Мы все братья, а я получаю жалованье за то, чтобы проповедовать людям мнимо-христианскую веру, в которую я сам не верю, лишающую их возможности узнать истинную. Мы все братья, но я отдаю бедным свои педагогические, врачебные, литературные труды только за деньги. Мы все братья, а я получаю жалованье за то, что готовлюсь к убийству -- учусь убивать или делаю оружие, порох, крепости... Вся жизнь наших высших классов есть сплошное противоречие, тем более мучительное, чем чутче нравственное сознание человека. Нечуткие и заглушившие совесть люди высших угнетающих классов если не страдают совестью, страдают страхом и ненавистью. И им нельзя не страдать. Они знают про ту ненависть против них, которая живет и не может не жить в рабочих классах. Высшие классы видят союзы, стачки, 1-е мая и чуют ту беду, которая угрожает им, и страх этот отравляет им жизнь. Они знают, что сами погибнут, как скоро не только перестанут, но ослабеют в угнетении. Они и делают это, несмотря на мнимые заботы о благоденствии рабочего, о 8-ми часовом дне, о запрещении работ малолетним и женщинам, о пенсиях и вознаграждениях. Все это обман или забота о том, чтобы раб был в силах работать1. Поддержание этого суеверия и этого обмана составляет цель политических наук вообще и в частности так называемой политической экономии. Цель ее -- скрыть от людей то положение угнетения и рабства, в котором они находятся. Средство, употребляемое ею для этой цели,-- в том, чтобы рассматриванием насилия, обусловливающего всю экономическую жизнь порабощенных, как чего-то естественного и неизбежного, обмануть людей и отвести их глаза от настоящей причины их бедствия 2.

Но кажущийся неразрешимым вопрос экономический, социальный есть вопрос крыловского ларчика3. Это -- старый вопрос пользования одними людьми трудом других. Прежде пользовались трудом других прямо насилием, рабством; в наше время это делается посредством собственности. Собственность в наше время есть корень всего зла: и страдания людей, имеющих ее или лишенных ее, и укоров совести людей, злоупотребляющих ею, и опасности за столкновение между имеющими

1 "Царство Божие внутри вас", с. 82--86.

2 "Так что же нам делать", с, 151.

3 Там же, с. 254.

избыток ее и лишенными ее. Делением, обеспечением собственности занят весь мир. Государства-правительства интригуют и воюют из-за собственности; чиновники, ремесленники бьются, обманывают, угнетают, страдают из-за собственности; суды, полиция охраняют собственность; каторги, тюрьмы, все ужасы так называемых наказаний -- все из-за собственности1. Что же такое собственность?

По смыслу слова, это -- то, что дано, принадлежит мне одному исключительно, то, с чем я могу сделать всегда все, что хочу, то, чего никто не может отнять у меня, что остается моим до конца моей жизни, и то, что я именно должен употреблять, увеличивать, улучшать. Такая собственность для каждого человека ведь есть только он сам. А между тем в этом самом смысле и разумеется обыкновенно воображаемая собственность людей2. Мы говорим про дом и про свою руку одинаково: моя собственная рука и мой собственный дом. Человек называет своей собственностью свою жену, своих детей, своих рабов, свои вещи, но действительность всегда показывает ему его ошибку, и он должен отказываться от этого суеверия или страдать и заставлять страдать других3.

Собственность есть только средство пользования трудом других. Пользование это распределяется так, что чем хитрее и сложнее уловка, которую употребляет сам человек или употреблял тот, от кого он получил наследство, тем больше он пользуется трудами,других людей и тем меньше сам прилагает труда. Сначала идут Штиглицы, Дервизы, Морозовы, Демидовы, Юсуповы, потом крупные банкиры, купцы, землевладельцы, чиновники. Потом -- средние банкиры, купцы, чиновники, землевладельцы. Потом -- низшие, вовсе мелкие торговцы, кабатчики, ростовщики, становые, урядники, учителя, дьячки, приказчики; потом -- дворники, лакеи, кучера, водовозы, извозчики, разносчики; и под конец уже рабочий народ -- фабричные и крестьяне, число которых относится к первым, как 10:14.

 

 

 

В России, как и во всем мире, происходит одно и то же. Богатства сельских производителей переходят в руки торговцев, землевладельцев, чиновников, фабрикантов, и люди, получившие эти богатства, хотят пользоваться ими. Пользоваться же вполне этими богатствами они могут только в городе. В деревне, во-первых, трудно найти, по раскинутости жителей, удовлетворение всех потребностей богатых людей, нет всякого рода мастерских, лавок, банков, трактиров, театров и всякого рода общественных увеселений. Во-вторых, одно из главных удовольствий, доставляемых богатством -- тщеславия, желания

1 Там же, с. 255.

3 Там же, с. 255.

2 Там же, с. 257.

4 Там же, с. 112

удивить и перещеголять других, опять по раскинутости населения, с трудом может быть удовлетворяемо в деревне. В деревне нет ценителя роскоши, некого удивить. Какие бы деревенский житель ни завел себе украшения жилища, картины, бронзы, какие бы ни завел экипажи, туалеты, некому смотреть и завидовать, мужики не знают во всем этом толку. И, в-третьих, роскошь даже неприятна и опасна в деревне для человека, имеющего совесть и страх. Неловко и жутко в деревне делать ванны из молока или выкармливать им щенят, тогда как рядом у детей молока нет; неловко и жутко строить павильоны и сады среди людей, живущих в обваленных навозом избах, которые топить нечем. В деревне некому держать в порядке глупых мужиков, которые по своему необразованию могут расстроить все это. И потому богатые люди скопляются вместе и пристраиваются к таким же богатым людям, с одинаковыми потребностями, в города, где удовлетворение всяких роскошных вкусов заботливо охраняется многолюдной полицией. Коренные такие жители в городах -- это государственные чиновники; около них уже пристроились всякого рода мастера и промышленники, к ним присоединяются и богачи1.

Все стремления богатой жизни, начиная с пищи, одежды, жилья, нашей чистоты и до нашего образования,-- все имеет главною целью отличение себя от бедных. И на это-то отличение, отделение себя непроходимыми стенами от бедных тратится, мало сказать, 9/10 нашего богатства. Первое, что делает разбогатевший человек,-- он перестает есть из одной чашки, он устраивает приборы и отделяет себя от кухни и прислуги. Он сыто кормит и прислугу, чтобы у нее не текли слюни на его сладкую еду 2. Самый способ принятия пищи (обеды) делается уж у него делом тщеславия, гордости. Богатому уже немыслимо пригласить за стол бедного человека. Надо уметь вести даму к столу, кланяться, сидеть, есть, полоскать рот, и только богатые умеют все это. То же происходит и с одеждой. Если бы богатый человек носил обыкновенное платье, только прикрывающее тело от холода -- полушубки, шубы, валеные и кожаные сапоги, поддевки, штаны, рубахи,-- ему бы очень мало было нужно, и он не мог бы, заведя две шубы, не отдать одну тому, у кого нет ни одной; но богатый человек начинает с того, что шьет себе такую одежду, которая вся состоит из отдельных частей и годится только для отдельных случаев, и потому не годится для бедного. У него фраки, жилеты, пиджаки, лаковые сапоги, ротонды, башмаки с французскими каблуками, платья, ради моды изрезанные на мелкие куски, охотничьи, дорожные куртки и т. п., которые могут иметь употребление только в отдаленном от бедности быту. То же, и еще яснее, в жилье. Чтоб жить одному в 10 комнатах, надо, чтобы этого не видали те, которые живут десятеро в одной. Чем богаче человек, тем труд-

1 Там же, с. 99.

2 Там же, с. 104--105.

нее добраться до него, тем больше швейцаров между ним и небогатыми людьми, тем невозможнее провести по коврам и посадить на атласные кресла бедного человека. То же с способом передвижения. Мужику, едущему в телеге или на розвальнях, надо быть очень жестоким, чтобы не подвезти пешехода,-- и место, и возможность на это есть. Но, чем богаче экипаж, тем становится менее возможным посадить в него кого бы то ни было. То же со всем образом жизни, который выражается словом: чистота. Чистота! Кто не знает людей, в особенности женщин, которые ставят себе эту чистоту в высшую добродетель, и кто не знает выдумок этой чистоты, не имеющих никаких пределов, когда она добывается чужим трудом? Нынче чистота в том, чтобы менять рубашку каждый день, завтра -- менять два раза в день. Нынче -- мыть каждый день шею и руки, завтра -- ноги, еще завтра -- каждый день все тело, да еще особенными притираниями. Нынче скатерть на два дня, завтра -- на день и две в день. Нынче -- чтобы руки у лакея были чисты, завтра -- чтобы он был в перчатках и в чистых перчатках подавал бы письмо на чистом подносе. И нет пределов этой никому и ни для чего не нужной чистоты, как только для того, чтобы отделить себя от других и сделать невозможным общение с ними. То, что называется вообще образованием, есть то же самое. Образованием называет народ: модное платье, политичный разговор, чистые руки, известного рода чистоту. В кругу немного повыше образованием называют то же, что и народ, но к условиям образования прибавляют еще игру на фортепьяно, знание по-французски, письмо по-русски без орфографических ошибок и еще большую внешнюю чистоту. В кругу еще повыше образованием называют все это, с прибавлением еще английского языка и диплома из высшего учебного заведения и еще большую чистоту. Но образование и то, и другое, и третье по существу своему -- одно и то же. Образование -- это те формы и знания, которые должны отличать человека от других. И цель его та же, как и чистоты: отделить себя от толпы бедйых для того, чтобы они, голодные и холодные, не видали, как мы празднуем. Но спрятаться нельзя, и они видят1.

Богатые люди собираются в городе и там, под охраной власти, спокойно, потребляют все то, что привезено туда из деревни. Здесь собираются около богатых все те люди, которым нечем кормиться в деревне, и особенность их в том, что это все люди, пришедшие из деревни кормиться в город; если есть городские бедные, такие, которые родились здесь, и такие, которых отцы и дети родились здесь, то эти отцы и дети пришли сюда тоже, чтобы кормиться. Но что значит: кормиться в городе? В этих словах есть что-то странное, похожее на шутку,

1Там же, с. 105-106.

если вдуматься в смысл их. Как, из деревни, т. е. из тех мест, где и леса, и луга, и хлеб, и скот -- где все богатство земли,-- из этих мест люди приходят кормиться в то место, где нет ни деревьев, ни травы, ни земли даже, а только один камень и пыль! И, однако, как ни странно это кажется, это так. Причина этого -- одна: переход богатств производителей в руки непро-. изводителей и скопление их в городах. И действительно: пришла осень -- все богатства собраны в деревне. И тотчас же являются требования податей, солдатчины, оброков; тотчас же выставляются соблазны водки, свадеб, праздников, мелких торговцев, разъезжающих по деревням, и всякие другие, и не тем, так другим путем, богатства эти в самых разнообразных видах: овец, телят, коров, лошадей, свиней, кур, яиц, масла, пеньки, льна, ржи, овса, гречихи, гороха, семени конопляного и льняного -- переходят в руки чужих людей и перевозятся в города, а из городов в столицы. Деревенский житель вынужден отдать все это для удовлетворения заявленных к нему требований и соблазнов и, отдав свои богатства, остается с нехваткой, и ему надо идти туда, куда свезены его богатства'. И вот он и тянется в город и пристраивается около богачей, всякими средствами стараясь выманить у них назад то, что ему необходимо, и подчиняясь всем тем условиям, в которые поставят его богачи. Он содействует удовлетворению всех их прихотей; он служит богачу и s бане, и в трактире, и извозчиком, и проституткой, и делает ему экипажи, и игрушки, и моды, и понемногу научается у богатого жить так же, как и он,-- не трудом, а разными уловками, выманивая у других собранные ими богатства -- и развращается, и погибает. И в самом деле, надо только вдуматься в положение этих деревенских жителей, приходящих в город для того, чтобы заработать на хлеб или на подати, когда они видят повсюду вокруг себя безумно швыряемые тысячи и самым легким способом добываемые сотни, тогда как они самым тяжелым трудом должны вырабатывать копейки, чтобы удивляться, как еще остаются из этих людей рабочие люди, а не все они берутся за более легкую добычу денег: торговлю, прасольничество, нищенство, разврат, мошенничество, грабеж даже. Есть такие наивные люди, которые серьезно говорят, что бедные очень благодарны нам за то, что мы кормим их своею роскошью. Но бедные люди не лишаются человеческого рассудка оттого, что они бедные. Никогда они не признавали и не признают того, чтобы было справедливо одним людям постоянно праздничать, а другим постоянно постничать и работать, они сначала удивляются и оскорбляются этим, потом приглядываются к этому и, видя, что эти порядки признаются законными, стараются сами освободиться от работы и принять участие в празднике. Одним удается, и они становятся такими же вечно пирующими, другие понемногу подбираются

1 Там же, с. 97-98.

к этому положению, третьи обрываются, не достигнув цели, и, потеряв привычку работать, наполняют непотребные и ночлежные дома1.

 

 

 

Существование городской нищеты не может быть не известно богатым классам и не может не колоть им глаза. И вот они задаются целью облегчить ее положение. Вместо того, чтобы сознать, что жизнь их дурна, и исправить ее, они делают тот странный вывод, что для того, чтобы им было жить хорошо, нужно исправить жизнь других людей; и они начинают исправлять жизнь других. Возникает благотворительность.

Но между нами, богатыми и бедными, стоит воздвигнутая нами же стена чистоты и образования, сложившаяся из нашего же богатства, и чтобы быть в состоянии помогать бедным, нам надо прежде всего разрушить эту стену и сблизиться с бедными2. С другой стороны, каждый искренний человек не может не испытывать стыда от того ложного положения, в которое ставит его благотворительная деятельность, так как он не может не увидать в конце концов, что он дает неимущим так мало, что это не составляет и не может составлять для него никакого лишения; скорее вся его благотворительность есть только потеха, которой он забавляется, как и когда ему вздумается. В самом деле я приду в дорогой шубе или приеду на своей лошади, или увидит мою 2000-ную квартиру тот, которому нужны сапоги; увидит хотя только то, что я сейчас, не жалея их, дал 5 рублей только потому, что мне так вздумалось; ведь он знает, что если я даю так рубли, то это только потому, что я набрал их так много, что у меня их много лишних, которые я не только никому не давал, но которые я легко отбирал от других. Что же он может видеть во мне другого, как не одного из тех людей, которые завладели тем, что должно бы принадлежать ему? И какое другое чувство он может иметь ко мне, как не желание выворотить у меня как можно больше этих отобранных у него, и у других рублей?3. И вот такое-то отбирание у бедных одной рукой тысячей, а другой швыряние копеек тем, кому вздумается, богатый человек называет добром.

Я хочу помогать людям, и потому ясно, что прежде всего я должен, с одной стороны, не обирать их, как я это делаю; с другой стороны -- не соблазнять их. А то я самыми сложными, и хитрыми, и злыми, веками накопившимися уловками, устроил себе положение владельца неразменного рубля, т. е. такое, при котором я могу, никогда ничего не работая, заставлять работать на себя сотни и тысячи людей, что я и делаю; и я воображаю себе, что я жалею людей и хочу помогать им. Я сижу на шее у человека, задавил его и требую, чтобы он вез

1 Там же, с. 100-101.

2 Там же, с. 106.

3 Там же, с. 104.

меня, и, не слезая с него, уверяю себя и других, что я очень жалею и хочу облегчить его положение всеми возможными средствами, но только не тем, чтобы слезть с него. Ведь это так просто. Если я хочу помогать бедным, т. е. сделать бедных не бедными, я не должен производить этих самых бедных. А то я даю по своему выбору бедным, сбившимся с пути жизни, рубли, десятки, сотни, а на эти самые рубли я отбираю тысячи у людей, не сбившихся еще с пути, и этим делаю их бедными, и их же еще развращаю1.

Стоит понять это человеку, пытавшемуся помогать бедным раздачей им денег, которые вовсе не представляют его труда, чтобы устыдиться своего заблуждения. В то же время такой человек не может не почувствовать, что уже в самых деньгах, в обладании ими, есть что-то гадкое, безнравственное; что самые деньги и являются одной из главных причин тех зол, которые он видит,-- и у него возникает вопрос: что же такое деньги?2.

 

 

 

Наука говорит: деньги есть такой же товар, как и всякий другой, имеющий стоимость своего производства, только с той разницей, что этот товар избран, как самое удобное для установления цен, для сбережения и для платежей средство обмена: один наделал сапог, другой напахал хлеба, третий выкормил овец, и вот, чтобы им удобнее меняться, они заводят деньги, представляющие соответствующую долю труда, и посредством их променивают подметки на баранью грудинку и десять фунтов муки.

Но такого положения дел никогда в мире не было. Во всех человеческих обществах, где были деньги, как деньги, всегда было насилие сильного и вооруженного над слабым и безоружным; а там, где было насилие, знаки ценностей -- деньги, какие бы то ни были: скотина, меха, шкуры, металлы,-- всегда неизбежно должны были терять это значение и получать значение откупа от насилия. Деньги несомненно имеют те безобидные свойства, которые перечисляет наука, но свойства эти они имели бы в действительности только в том обществе, в котором не появилось бы насилия одного человека над другим: в идеальном обществе; но в таком обществе и денег, как денег, общей меры ценности, и вовсе бы не было, как не было и не могло их быть во всех обществах, не подвергшихся общему государственному насилию. Во всех же известных нам обществах, где есть деньги, они получают значение обмена только потому, что служат средством насилия. И главное значение их не в том, чтобы служить средством обмена, а в том, чтобы служить насилию. Мерою ценностей они не могут быть потому, что как только

1 Там же, с. 113.

2 Там же, с. 115.

в обществе один человек может отнять у. другого произведение его труда, так тотчас же нарушена эта мера. Если на конную вместе выведут лошадей и коров, выкормленных хозяевами и отнятых силою у других хозяев, то очевидно, что ценность на этом базаре лошадей и коров уже не будет соответствовать труду выкармливания этих животных, и ценности всех других предметов изменятся сообразно этому изменению. Если же и самые деньги приобретаются насилием и употребляются на покупку предметов, то деньги теряют уже совершенно всякое подобие средства обмена. Насильник, отобравший деньги и отдающий их за произведения труда, не обменивает, а только берет посредством денег все то, что ему нужно. Тот предмет, который будет более нужен насильнику и за который он будет давать больше денег, получит большую ценность и -- наоборот. Так что в обществе, подвергшемся насилию, деньги тотчас получают одно преобладающее значение средства насилия для насильника и удержат значение средства обмена для насилуемых только настолько и в таком отношении, которое выгодно для насильника1.

Если бы это было не так, то отчего же выпуск этого средства обмена всегда составлял и составляет прерогативу власти? Положим, люди установили свое средство обмена, ну и оставьте их обмениваться, как и чем они хотят; и вы, люди, имеющие власть, т. е. средства насилия, и не вмешивайтесь в этот обмен. А то вы начеканите эти монеты, никому не позволяя чеканить такие же, а то, как у нас, только напечатаете бумажки, изобразите на них лики царей, подпишете особенной, подписью, обставите подделку этих денег казнями, раздадите эти деньги своим помощникам и требуете себе, в форме государственных и поземельны" податей, таких монеток или бумажек, с такими точно подписями, столько, что рабочий должен отдавать весь свой труд, чтобы приобресть эти самые бумажки или эти самые монетки, и уверяете нас, что эти деньги нам необходимы как средство обмена. Наука подтверждает это, говоря, что люди все свободны, и одни люди не угнетают других, не держат их в рабстве, а только есть деньги в обществе и железный закон, по которому рента увеличивается, а рабочая плата уменьшается до минимума! Но если бы эта воображаемая наука -- политическая экономия -- не занималась тем же, чем занимаются все юридические науки -- апологией насилия, она не могла бы не видать того странного, явления, что распределение богатств и лишение одних людей земли и капитала, и порабощение одних людей другими -- все это в зависимости от денег, и что только посредством денег теперь одни люди пользуются трудом других, т. е. порабощают других2.

Вообще, всякое порабощение одного человека другим основано на том, что один человек может лишить другого жизни и,

1 Там же, с. 131-133.

2 Там же, с. 130-131.

не оставляя этого угрожающего положения, заставить другого исполнять свою волю. Если человек отдает весь свой труд другим, питается недостаточно, отдает малых детей в тяжелую работу, уходит от земли и посвящает всю свою жизнь ненавистному и ненужному для себя труду, как это происходит на наших глазах, в нашем мире (называемом нами образованным, потому что мы в нем живем), то наверно можно сказать, что он делает это только вследствие того, что за неисполнение всего этого ему угрожают лишением жизни. В древние времена способ порабощения и угроза лишения жизни были очевидны: употреблялся первобытный способ порабощения людей, состоящий в прямой угрозе убийства мечом. Способ этот при усложнении жизни представил большие неудобства для насильника. Чтобы пользоваться трудом елабых, ему необходимо было их кормить и одевать, т. е. содержать так, чтобы они были способны к работе,-- и этим самым ограничивалось число порабощенных; кроме того, этот способ принуждал насильника беспрестанно с угрозой убийства стоять над порабощенным, И вот вырабатывается другой способ порабощения.

Пять тысяч лет тому назад, как это записано в Библии, был изобретен Иосифом Прекрасным этот новый, более удобный и широкий способ порабощения людей -- посредством голода. Иосиф, пользуясь правом первобытного способа порабощения людей угрозою меча, собрал хлеб в хорошие годы, ожидая дурных, которые обыкновенно следуют за хорошими, что знают все люди и без сновидений фараона, и этим средством -- голодом -- сильнее и удобнее для фараона поработил и египтян, и всех других жителей окрестных стран, поставив дело так, чтобы навсегда держать народ в своей власти1. Но и этот способ порабощения не удовлетворял вполне желаниям сильного,-- как можно больше отобрать произведений труда от наибольшего числа работников и поработить как можно большее число людей,-- и не соответствовал более усложнявшимся условиям жизни, и вырабатывается еще новый способ порабощения. Новый и третий способ этот есть способ дани. Способ этот основывается, так же как и второй, на голоде, но к средству порабощения людей лишением хлеба присоединяется еще лишение их и других необходимых потребностей. Сильный назначает с рабов такое количество денежных знаков, находящихся у него же, для приобретения которых рабы обязаны продать не только запасы хлеба, но и предметы первой необходимости: мясо, кожу, шерсть, одежды, топливо, постройки даже, и потому насильник держит всегда в своей зависимости рабов не только голодом, но и холодом, и всякими другими лишениями. И устраивается третья форма рабства -- денежного2.

Выгоды этого способа порабощения, сравнительно с прежними, для насильника состоят в следующем. Во-первых, посред-

1 Там же, с. 136-137.

2 Там же, с. 139--140.

ством него может быть отобрано большее количество труда и более удобным способом, так как денежная подать подобна винту: может быть легко и удобно завинчиваема до того последнего предела, при котором только не убивается золотая курица, так что не нужно дожидаться голодного года, как при Иосифе, а голодный год устроен навсегда1. Во-вторых, при этом способе насилие распространяется на всех ускользавших прежде людей, отдававших только часть своего труда за хлеб, теперь же обязанных отдавать насильнику еще другую часть этого труда, за подати. Невыгода же для насильника в том, что он при этом способе делится с большим количеством людей, не только своих непосредственных помощников, но, во-первых, всех тех частных землевладельцев, которые обыкновенно появляются при этом третьем способе; во-вторых, со всеми теми людьми своего и даже чужого народа, которые имеют денежные знаки, требующиеся с рабов. Выгода для насилуемого сравнительно со вторым способом одна: в том, что он получает еще большую личную независимость от насильника; он может жить -- где хочет, делать --что хочет, сеять и не сеять хлеб и, имея деньги, может считать себя совершенно свободным и постоянно надеяться достигнуть и временами достигать, когда у него есть лишние деньги или купленная на них земля, положения не только независимого, но и насилующего человека. В общей же сложности при этом третьем способе положение насилуемых становится гораздо тяжелее, так как количество людей, пользующихся трудами других, становится еще больше, и потому тяжесть содержания их ложится на меньшее число людей. Этот третий способ порабощения людей тоже очень старый и входит в употребление вместе с двумя прежними, не исключая их совершенно.

В наше время личное рабство, характеризующее первый способ порабощения, выражается в тех сотнях миллионов постоянного войска, без которого нет ни одного государства и при уничтожении которого неизбежно рушится весь экономический строй каждого государства. Земельное рабство, соответствующее второму способу, также существует. Третий способ порабощения -- данью, податью -- в наше время, с распространением однообразных в разных государствах денежных знаков и усилением государственной власти, получил особенную силу, так что стремится уже заменить второй способ порабощения, поземельного. Это с очевидностью доказывается экономическим положением всей Европы. Девять десятых хотя бы русского рабочего народа работают у помещиков и фабрикантов только потому, что их принуждает к тому требование податей, государственных и поземельных. Это до такой степени очевидно, что попробуй правительство год не взыскивать податей прямых, косвенных и поземельных, и станут все работы на чужих полях и фабриках.

1 Там же, с. 141.

Все три способа порабощения людей не переставали существовать и существуют и теперь; но люди склонны не замечать их, как скоро этим способам даются новые оправдания. И что странно, именно этот самый способ, на котором в данное время все зиждется,-- тот винт, который держит все,-- он-то и не замечается. Когда в древнем мире весь экономический строй держался на личном рабстве, величайшие умы не могли видеть его. И Ксенофонту, и Платону, и Аристотелю, и римлянам казалось, что это не может быть иначе, и что рабство есть неизбежное и естественное последствие войн, без которых немыслимо человечество. Точно так же в средние века и даже до последнего времени люди не видали значения земельной собственности и вытекающего из него рабства, на котором держался весь экономический строй средних веков. И точно так же теперь никто не видит и даже не хочет видеть того, что в наше время порабощение большинства людей держится на денежных податях, собираемых посредством управления и войска, того самого управления и войска, которые содержатся податями.

 

 

 

Разделение труда! Одни заняты умственной, духовной, другие -- мускульной, физической работой. С какою уверенностью говорят это люди! Им хочется это думать и им кажется, что в самом деле происходит совершенно правильный обмен услуг там, где происходит самое простое, старинное насилие2. Разделение труда есть закон всего существующего, и потому оно должно быть в человеческих обществах. Очень может быть, что это так, но остается все-таки вопрос о том: то разделение труда, которое теперь есть в человеческих обществах, есть ли оно то самое разделение труда, которое должно быть? И если люди считают известное разделение труда неразумным и несправедливым, то никакая наука не может доказать людям, что должно быть то, что они считают неразумным и несправедливым 3.

Разделение труда несомненно очень выгодно и свойственно людям, но если люди свободны, то оно возможно только до известного, очень недалекого предела, который давно уже перейден в нашем обществе. Разделение труда, при котором мастер делает всю жизнь одну сотую предмета или кочегар на заводе работает в 50-градусной температуре, или задыхаясь от вредных газов,-- такое разделение труда невыгодно людям, потому что оно, производя ничтожные предметы, губит самый драгоценный предмет -- жизнь человеческую. И потому такое разделение труда, как то, которое существует теперь, может существовать только при принуждении4.

1 Ib.t с. 142--145.

2 Там же, с. 210.

4 "Рабство нашего времени", с. 42--43.

3 Там же, с. 205--206.

В самом деле, положим -- живут люди, кормятся земледелием, как свойственно всем людям; один человек устроил кузнечное горно и починил свой плуг, приходит к нему сосед и просит тоже починить и обещает ему за это работу или деньги. Приходит третий, четвертый, и в обществе этих людей происходит разделение труда: делается кузнец. Другой человек хорошо выучил своих детей, к нему приводит детей сосед и просит учить их, и делается учитель, но и кузнец, и учитель сделались и продолжают быть такими только потому, что их просили, и остаются таковыми до тех пор, пока их просят быть кузнецом или учителем. Если бы случилось, что заведется много кузнецов и учителей, или их работа не нужна, они тотчас, как этого требует здравый смысл и как это бывает всегда там, где нет причин нарушения правильности разделения труда,-- они тотчас бросают свое мастерство и опять берутся за земледелие. Люди, поступающие так, руководятся своим разумом, своею совестью, и потому мы, люди, одаренные разумом и совестью, все утверждаем, что такое разделение труда правильно. Но если бы случилось, что кузнецы имеют возможность принудить других людей работать на них и продолжали бы делать подкобы, когда их не нужно, а учителя учили бы, когда некого учить, то всякому свежему человеку как человеку, т. е. существу, одаренному разумом и совестью, очевидно, что это не было бы разделением, а захватом чужого труда, потому что такая деятельность отступала бы от того единственного мерила, по которому можно узнать правильность разделения труда: требование этого труда другими людьми и свободно предлагаемое за него вознаграждение. А между тем такая-то именно деятельность и есть то, что называется по научной науке разделением труда. Люди делают то, на что другие и не думают заявлять требования, а требуют, чтобы их кормили за это, и говорят, что это справедливо потому, что есть разделение труда. Главное общественное бедствие -- управление, бесчисленное количество чиновников, и причина экономического бедствия нашего времени -- перепроизводство,-- происходит только из этого странного понимания разделения труда.

Странно было бы видеть сапожника, который считал бы, что люди обязаны кормить его за то, что он шьет, не переставая, сапоги, которые давно уж никому не нужны; но что же сказать про тех людей правительства, церкви, науки и искусства, которые уж ничего не шьют, ничего не только видимого, но полезного для народа не производят, на товар которых нет охотников и которые так же смело, на основании разделения труда, требуют, чтобы их и кормили, и поили сладко, и одевали хорошо1. Вы меня кормите, одеваете, делайте для меня всю ту грубую работу, которую я потребую, и к которой вы привыкли

1 "Так что же нам делать", с. 206--207.

с детства, а я буду делать для вас ту умственную работу, которую я умею и к которой уже я привык. Вы давайте мне телесную, а я буду давать вам духовную пищу. Расчет, кажется, совершенно верен и он был бы совершенно верен, если бы обмен этих услуг был свободный; если бы те, которые доставляют телесную пищу, не обязаны были доставлять ее прежде, чем они получают духовную пищу. Ученый, художник говорят: прежде, чем мы можем начать служить духовной пищей, нам нужно, чтобы люди продовольствовали нас телесной пищей. Но отчего же производителю телесной пищи не сказать, что прежде, чем мне служить вам телесной пищей, мне нужна духовная, и, не получив ее, я не могу работать? Вы говорите: мне нужна работа пахаря, кузнеца, сапожника, плотника, каменщика, золотаря и др. для того, чтобы приготовить мою духовную пищу. Производитель же телесной пищи должен все это делать, не заявляя никаких требований, и давать телесную пищу, хотя бы он и не получал пищи духовной. Но он также может сказать: прежде, чем мне идти работать, приготовляя для вас телесную пищу, мне нужно иметь уже плоды духовной пищи. Для того чтобы мне иметь силы для' работы, мне необходимы: религиозное учение, порядок в общей жизни, приложение знаний к труду, радости и утешения, которые дают искусства. Ведь если рабочий только скажет это, то правоты гораздо более на его стороне, чем на стороне человека умственного труда. Правоты на его стороне больше потому, что труд, доставляемый рабочим человеком, первее, необходимее, чем труд производителя умственного труда, и потому, что человеку умственного труда ничто не мешает давать ту духовную пищу, которую он обещал ему; рабочему же мешает давать телесную пищу то, что ему самому недостает этой телесной пищи.

Что же ответим мы, люди умственного труда, если нам представят такие простые и законные требования? Чем удовлетворим мы их? Катехизисом Филарета, священными историями Соколовых и листами разных лавр и Исаакиевского собора, для удовлетворения его религиозных требований; сводом законов, кассационными решениями разных департаментов и разными уставами комитетов и комиссий -- для удовлетворения требований порядка; спектральным анализом, измерениями млечных путей, воображаемой геометрией, микроскопическими исследованиями, спорами спиритизма и медиумизма, деятельностью академии наук -- для удовлетворения требований знания? Чем удовлетворим его художественным требованиям? Пушкиным, Достоевским, Тургеневым, Л. Толстым, картинами французского салона и наших художников, изображающими голых баб, атлас, бархат, и пейзажи, и жанры; музыкой Вагнера и нашими музыкантами? Ничто это не годится и не может годиться, потому что мы, с своим правом на пользование трудом народа и отсутствием всяких обязанностей в нашем приготовлении духовной пищи, потеряли совсем из виду то единственное назначение, которое должна иметь наша деятельность. Мы даже не знаем, что нужно рабочему народу, мы даже забыли его образ жизни, его взгляд на вещи, язык; даже самый народ рабочий забыли и изучаем его как какую-то этнографическую редкость или новооткрытую Америку. Мы до такой степени упустили эту взятую на себя обязанность, что не заметили даже, как то, что мы взялись делать в области наук и искусств, сделали не мы, а другие, а место наше оказалось занятым. Оказалось, что покуда мы спорили подобно тому, как богословы о бессеменном зачатии -- то о самородном зарождении организмов, то о спиритизме, то о форме атомов, то о пангенезисе (о происхождении организмов) и о том, что есть в протоплазме и т. п., народу все-таки понадобилась духовная пища, и неудачники и отверженцы наук и искусств, по заказу аферистов, имеющих в виду одну цель наживы, начали поставлять народу эту духовную пищу и поставляют ее. В Европе и у нас в России расходятся миллионами книги и картины, и песенники, и открываются балаганы, и народ и смотрит, и поет, и получает духовную пищу не от нас, взявшихся поставлять ее, а мы, оправдывающие свою праздность той духовной пищей, которую мы будто бы поставляем, мы сидим и хлопаем глазами. А нельзя нам хлопать глазами, ведь выскальзывает из-под ног последнее оправдание.

Мы специализировались. У нас есть наша особенная функциональная деятельность. Мы мозг народа. Он кормит нас, а мы взялись его учить. Только во имя этого мы освободили себя от труда. Чему же мы научили и чему мы учим его? Он ждал года, десятки, сотни лет. И все мы разговариваем и друг друга учим и потешаем, а его мы даже совсем забыли. Другие взялись учить и потешать его, и мы даже не заметили этого, так несерьезно мы говорили о разделении труда, так очевидно, что то, что мы говорим о пользе, приносимой нами народу, была одна бесстыдная отговорка1.

 

 

 

Самое простое и короткое правило нравственности состоит в том, чтобы заставлять служить себе других как можно меньше и служить другим как можно больше. Следуя этому правилу, я счастлив и доволен только тогда, когда несомненно уверен, что моя деятельность полезна другим. И это-то именно и заставляет нравственного и искреннего человека невольно предпочитать научной и артистической работе -- ручной труд2. Обязанность борьбы с природою для приобретения средств жизни всегда будет самой первой и несомненной из всех других обязанностей, потому что обязанность эта есть закон жизни,

1 Там же, с. 210-213.

2 "Ручной труд и умственная деятельность", с. 22.

отступление от которого ведет за собой неизбежное наказание -- уничтожение или телесной или разумной жизни человека. Если человек, живя один, уволит себя от обязанности борьбы с природой, он тотчас же казнится тем, что тело его погибает. Если же человек уволит себя от этой обязанности, заставляя других людей, губя их жизнь, исполнять ее, то он тотчас же казнится уничтожением разумной жизни, т. е. жизни, имеющей разумный смысл1. Только тот, кто хочет обмануть себя и других, может во время опасности и борьбы людей с нуждою отстраняться от помощи, увеличивать нужду людей и уверять себя и тех, которые гибнут на его глазах, что он занят или придумывает для них средства спасения. Ни один искренний человек, полагающий свою жизнь в служении другим, не скажет этого. И если он скажет это, то никогда в своей совести он не найдет подтверждения своему обману; он найдет его только в коварном учении о разделении труда. Во всех же выражениях истинной мудрости людской он найдет одно, найдет это с особенною силою в Евангелии, найдет требование служения людям не па теории разделения труда, а самым простым, естественным и единственно нужным способом, найдет требование служения бедным, заключенным, голодным и холодным. А оказать им помощь нельзя иначе, как непосредственным, сейчасным трудом, потому что больные, голодные и холодные не ждут, а умирают от голода и холода. Человеку, исповедующему истину, самая его жизнь, состоящая в служении другим, укажет на тот самый первородный закон, который выражен в первой книге Бытия: "В поте лица снеси хлеб твой"2.

Нельзя, конечно, полагать, что ручной труд есть основной принцип нравственности,-- это лишь самое простое и естественное приложение нравственных основ3. Достоинство человека, его священный долг и обязанность -- употреблять данные ему руки и ноги на то, для чего они даны, и поглощаемую пищу употреблять на труд, производящий эту пищу, а не на то, чтобы они атрофировались, не на то, чтобы их мыть и чистить и употреблять только на то, чтобы посредством их совать себе в рот пищу, питье и папиросы.

Такое значение имеет занятие физическим трудом для всякого человека во всяком обществе; но в нашем обществе, где уклонение от этого закона природы сделалось несчастием целого круга людей, занятие физическим трудом получает еще другое значение -- значение проповеди и деятельности, устраняющей страшные бедствия, угрожающие человечеству4. При занятии физическим трудом отпадает большинство ложных, дорогих привычек и требований, возникающих при физической

1 "Так что же нам делать", с. 240.

2 "Трудолюбие или торжество земледельца", с. 44--45.

3 "Ручной труд и умственная деятельность", с. 21.

4 "Так что же нам делать", с. 253--254.

праздности. При физической работе нет места тщеславию и нужде в рассеянии, порождающим эти привычки. Эта работа самым благодетельным образом действует на состояние организма и здоровья человека, несравненно благодетельнее, чем шведская гимнастика, массаж и т. п. приспособления, которыми хотят заменить естественные условия жизни человека. Чем напряженнее труд, тем человек чувствует себя сильнее, бодрее, веселее и добрее. При физическом труде энергия умственной деятельности равномерно усиливается, так что физический труд не только не исключает возможности умственной деятельности,-- как это думают некоторые,-- но улучшает и поощряет ее1. Свойство труда таково, что удовлетворение всех потребностей человека требует того самого чередования разных родов труда, которое делает труд не тягостью, а радостью. Только ложная вера в то, что труд есть проклятие, могла привести людей к тому освобождению себя от известных родов труда, т. е. к захвату чужого труда, требующему насильственного занятия специальным трудом других людей, которое они называют разделением труда2. Надо восстановить свойственное всем неиспорченным людям представление о том, что необходимое условие счастия человека есть не праздность, а труд,-- что человек не может не работать, что ему скучно, тяжело, трудно не работать, как скучно, трудно не работать муравью, лошади и всякому животному 3.

-- Но что же именно нужно делать? -- спрашивают люди, главным образом потому, что они ничего не хотят делать. Не говоря уже о необходимости самому удовлетворять свои первые потребности -- мести пол, топить печь, готовить пищу, очищать обувь от грязи, носить воду и др.-- не пользуясь наемным трудом, можно было бы, как кажется, установить известный порядок ежедневных работ. Вообще, день всякого человека самой пищей разделяется на 4 части, или 4 упряжки: 1) до завтрака, 2) от завтрака до обеда, 3) от обеда до полдника и 4) от полдника до вечера. Деятельность человека, которая влечет его к себе, разделяется на 4 рода: 1) деятельность мускульной силы, работа рук, ног, плеч, спины, тяжелый труд, от которого вспотеешь; 2) деятельность пальцев и кисти рук, ловкости мастерства; 3) деятельность ума и воображения; 4) деятельность общения с другими людьми. И те блага, которыми пользуется человек, тоже можно разделить на 4 рода. Всякий человек пользуется: 1) произведениями тяжелого труда: хлебом, скотиной, постройкой, колодцами, прудами и т. п.; 2) деятельностью ремесленного труда: одеждою, обувью, утварью и т. п.; 3) произведениями умственной деятельности: наук, искусств и

4) установлением общения между людьми: знакомствами и т. п. Поэтому представляется, что лучше всего было бы так чередо-

1 Там же, с. с. 241--243.

3 "Круг чтения", т. 1., с. 327.

2 Там же, с. 248.

вать занятия дня, чтобы упражнять все 4 способности человека и возращать все 4 рода произведений, которыми пользуешься, так, чтобы четыре упряжки были посвящены: первая -- тяжелому труду, другая -- умственному, третья -- ремесленному и четвертая -- общению с людьми. Хорошо, если можно устроить так свою работу, но, если нельзя, одно важно, чтобы было сознание обязанности на труд1. Труд, если он имеет своею целью не приобретение возможности празднования и пользования чужим трудом, каков труд людей, наживающих деньги, а имеет целью удовлетворение потребностей,-- сам собою влечет из города в деревню, к земле, туда, где труд этот самый плодотворный и радостный2. Земледелие не есть одно из занятий, свойственных людям. Земледелие есть единственное занятие, свойственное всем людям и дающее наибольшие независимость и благо3. Вся бедственность положения фабричного и, вообще, городского рабочего состоит не в том, что он долго работает и мало получает, а в том, что он лишен естественных условий жизни среди природы, лишен свободы и принужден к подневольному, чужому и однообразному труду4.

Но что выйдет из того, что я и другой-третий десяток людей будем не брезгать работой физической и будем считать ее необходимой для нашего счастья, спокойствия совести и безопасности?

Выйдет то, что будет один, другой, третий десяток людей, которые, не входя в столкновение ни с кем, без насилия правительственного или революционного разрешат для себя казавшийся неразрешимым вопрос, стоящий перед всем миром, и разрешат его так, что им станет лучше жить, что их совесть станет спокойнее и что зло угнетения перестанет быть для них страшным; выйдет то, что и другие люди увидят, что благо, которого они ищут везде,-- тут, около них самих, что казавшиеся неразрешимыми противоречия совести и устройства мира разрешаются самым легким и радостным способом и что вместо того, чтобы бояться людей, окружающих нас, надо сближаться с ними и любить их5.

Культура, полезная культура и не уничтожится. Людям ни в каком случае не придется вернуться к копанию земли копьями и освещению себя лучинами. Недаром человечество при своем рабском устройстве сделало такие большие успехи в технике. Если только люди поймут, что нельзя пользоваться для своих удовольствий жизнью своих братьев, они сумеют применить все успехи техники так, чтобы воспользоваться всеми теми выра-

1 "Так что же нам делать", с. 246--247.

2 Там же, с. 241.

3 "Круг чтения", т. 1, с. 538 -- См. также "Путь жизни", с. 152.

4 "Рабство нашего времени", с. 31.

5 "Так что же мак делать", с. 254.

ботанными орудиями власти над природой, которыми можно пользоваться, не удерживая в рабстве своих братьев1.

 

 

 

Близость и неизбежность надвигающегося переворота особенно живо, как это и всегда бывает, чувствуется теми сословиями общества, которые своим положением избавлены от необходимости поглощающего все их время и силы физического труда и потому имеют возможность заниматься политическими вопросами. Люди эти, дворяне, купцы, чиновники, врачи, техники, профессора, учителя, художники, студенты, адвокаты, преимущественно горожане, так называемая интеллигенция, теперь в России руководят происходящим движением и все свои силы направляют на изменение существующего политического строя и на замену его иным, считаемым той или иной партией наиболее целесообразным и обеспечивающим свободу и благо русского народа. Люди эти, постоянно страдая от всякого рода стеснений и насилий правительства, административных ссылок, заточений, запрещений собраний, запрещений книг, газет, стачек, союзов, ограничения прав разных национальностей и вместе с тем живя совершенно чуждой большинству русского земледельческого народа жизнью, естественно видят в этих стеснениях главное зло и в освобождении от него главное благо русского народа. А между тем стоит только на время отрешиться от укоренившейся в нашей интеллигенции мысли о том, что предстоящее России дело есть введение у себя тех самых форм политической жизни, которые введены в Европе и Америке, будто бы обеспечивающих свободу и благо всех граждан, а просто подумать о том, что нравственно дурно в нашей жизни,-- чтобы совершенно ясно увидать, что то главное зло, от которого не переставая жестоко страдает весь русский народ, зло, которое он живо сознает и о котором не переставая заявляет, не может быть устранено никакими политическими реформами, как оно не устранено до сих пор никакими политическими реформами в Европе и Америке. Зло это, основное зло, от которого страдает русский народ точно так же, как народы Европы и Америки, есть лишение большинства народа несомненного, естественного права каждого человека пользоваться частью той земли, на которой он родился. Стоит только понять всю преступность, греховность этого дела для того, чтобы понять, что пока не будет прекращено это постоянное, совершаемое земельными собственниками злодеяние, никакие политические реформы не дадут свободы и блага народу, а что, напротив, только освобождение большинства людей от того земельного рабства, в котором оно находится, может сделать политические реформы не игрушкой, а действительным выражением воли народа2.

1 "Рабство нашего времени", с. 49.

2 "Великий грех", с. 3--4.

Обыкновенно говорят: попробуйте уничтожить право собственности земли и предметов труда -- и никто, не будучи уверен в том, что у него не отнимут то, что он сработал, не станет трудиться. Надо сказать совершенно обратное: ограждение насилием права незаконной собственности, практикующееся теперь, если не уничтожило вполне, то значительно ослабило в людях естественное сознание справедливости по отношению пользования предметами, т. е. естественного и прирожденного права собственности, без которого не могло бы жить человечество и которое всегда существовало и существует в обществе1. Все люди имеют равное право на землю и каждый человек имеет неотъемлемое право на свой труд. Оба права эти были нарушены признанием за людьми права собственности на землю и взиманием податей и налогов с произведений труда людей. Для восстановления их есть только одно средство: установление на землю такого налога, который равнялся бы выгодам, представляемым землей ее владельцу, и замена всех других взимаемых с труда людей податей и налогов единым земельным налогом. Такое установление единого налога на всю землю предлагалось в различное время и в различных странах и в последнее время было особенно подробно выяснено американцем Генри Джорджем.

Основания единого налога следующие.

1) Так как все люди имеют одинаковое право на землю и так как каждый человек имеет неотъемлемое право на все произведения своего труда, то никто не должен иметь преимуществ перед другими на пользование землей и никто не должен отбирать от трудящегося произведений его труда в виде платы за пользование землей или в виде податей и налогов.

2) Для того, чтобы ни то, ни другое право не было нарушено, нужно, чтобы люди, пользующиеся землями, платили обществу налог соответственно той выгоде, которую в сравнении с другими землями представляет земля, находящаяся в их пользовании, и чтобы люди, не владеющие никакими землями, а занятые промышленностью или другими делами, были свободны от всяких налогов и податей.

Последствием такого устройства было бы, во-первых, то, что землевладельцы, в особенности крупные, не обрабатывающие сами своих земель, при обложении их налогом большею частью отказались бы от владения ими и передали бы их тем земледельцам, которые нуждаются в земле. Во-вторых, было бы то, что единый налог, уничтожив все налоги, уплачиваемые теперь людьми за предметы, которыми они пользуются: за сахар, керосин, спички, вино и пр., уменьшил бы расходы рабочих людей и увеличил бы тем их благосостояние. В-третьих, единый налог, уничтожив ввозные и вывозные пошлины на товары,

1 "Единое на потребу", с. 25.

восстановил бы для того народа, у которого он введен, свободную торговлю со всем миром и дал бы людям того общества или государства возможность беспрепятственно пользоваться всеми произведениями природы, трудов и искусства людей других стран или государств. В-четвертых, единый налог, дав доступ к земле всем рабочим людям, поставил бы наемных рабочих в такое положение, при котором они не были бы, как теперь, вынуждены принимать те условия, которые им ставят хозяева, а сами бы для себя устанавливали условия работы. При таком независимом положении рабочих, все те облегчающие работу изобретения, которые теперь служат средством порабощения рабочих, стали бы не бедствием, как теперь, а тем, чем они и должны быть,-- благом для всех. В-пятых, введение единого наЛога, подняв благосостояние рабочих, сделало бы невозможным обычное теперь перепроизводство предметов, так как рабочие не были бы, как теперь, лишены возможности приобретать изготовляемые ими предметы, и производилось бы преимущественно и в соответствующих требованию размерах то, что нужно для большинства рабочих. В-шестых, и самое главное, введение единого налога везде, и в особенности теперь в России, сделало бы то, что все законные требования народа были бы удовлетворены даже в большей степени, чем того ожидает народ, так как была бы не только дана возможность каждому человеку пользоваться в равной степени всеми выгодами, даваемыми землей, но люди были бы избавлены и от необходимости платежа податей и налогов с произведений своего труда1.

Ни одна из тех мер, которые предлагаются теперь для упорядочения землевладения, не может быть введена с меньшими тревогами, волнениями и раздражением и народа, и землевладельцев, как эта мера единого налога. Вводится она постепенно. Земля провозглашается общим достоянием всех людей государства и произведения труда каждого человека -- неотъемлемой собственностью произведшего. Для восстановления этих нарушенных основных человеческих прав и вводится затем единый налог с ценности земель, заменяющий все другие подати и налоги. Но так как наложение сразу во всем его объеме налога на землю, с уничтожением всех других налогов и податей, было бы разорительно для многих землевладельцев и промышленников, да и введение его требует правильной оценки земель, которую нельзя сделать тотчас же, то налог этот вводится постепенно. Сначала, в первый год, вводится одна какая-либо часть его (15, 20, 30--или более или менее процентов всей ренты), на следующий год другая такая же часть, и так -- до полного перевода всех податей и налогов на землю, который может быть совершен в более долгий или короткий срок. Толь-

1 "Единственно возможное решение земельного вопроса", с. 7--10.

ко такое разрешение вопроса, не частное для одного сословия (хотя бы и самого многочисленного), не местное, временное, каковы все прирезки, покупки, переселения, фонды, а решение общее, основное, нравственное, состоящее в прекращении старой вопиющей несправедливости и устанавливающее равное право как миллионера, так и беднейшего крестьянина, и на весь свой труд,-- только такое решение может успокоить народ. И потому введение единого налога на землю при какой бы то ни было форме общежития: при теперешних действующих насилием правительствах так же, как и при идеальном общежитии, основанном на взаимном соглашении, представляло бы самый верный и практический способ как приобретения независимых от труда людей средств для покрытия нужных для всего общества расходов, так и для справедливого упорядочения земельных отношений1.

Думается, что разрешение греха земельной собственности близко, что движение, вызванное Генри Джорджем, было последней потугой и что роды вот-вот должны наступить: должно совершиться освобождение людей от тех страданий, которые они несли так долго. Кроме того, есть основание полагать, что разрешение этого великого всемирного греха,-- разрешение, которое будет эрой в истории человечества, предстоит именно русскому, славянскому народу, по своему духовному и экономическому складу- предназначенному для этого великого, всемирного дела,-- что русский народ не опролетариться должен, подражая народам Европы и Америки, а, напротив, разрешит у себя земельный вопрос упразднением земельной собственности и укажет другим народам путь разумной, свободной и счастливой жизни, вне промышленного, фабричного капиталистического насилия и рабства, что в этом -- его великое историческое призвание 2.

1 Там же, с. 10--11.

2 "Великий грех", с. 32.

 


Дата добавления: 2015-08-21; просмотров: 68 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: ПИСЬМО Л. Н. ТОЛСТОГО | ПИСЬМО Л. Н. ТОЛСТОГО | Вопрос жизни | Необходимость религии | Основное противоречие жизни и его разрешение | Самосовершенствование | Непротивление злу насилием | Значение истинной жизни | Церковь | ГЛАВА V |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Государство| ГЛАВА IV

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.042 сек.)