Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Глава одиннадцатая. Два года спустя я лежала одна в темноте своей комнаты в пасторате

Читайте также:
  1. БЕСЕДА ОДИННАДЦАТАЯ
  2. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
  3. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
  4. Глава одиннадцатая
  5. Глава одиннадцатая
  6. ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ
  7. Глава одиннадцатая

 

Два года спустя я лежала одна в темноте своей комнаты в пасторате, и сердечная боль в моей груди была такой же свежей и невыносимой, как после возвращения из Бельгии. Два года спустя я продолжала тайно любить человека, который жил по другую сторону моря; человека, который всегда был для меня недосягаем; человека, который через год прекратил переписку (по собственной воле или настоянию жены) и тем самым дал понять, что мне не следует надеяться даже на дружбу на расстоянии. Сколько времени необходимо, чтобы перестать любить? Можно ли намеренно и навсегда вырвать любовь из сердца? И если да, то как это сделать?

Дверь спальни отворилась, и вошла Эмили со свечой. Я села, вытерла глаза и попыталась собраться с мыслями, в то время как сестра опустилась на краешек кровати.

– Шарлотта, прости, что проболталась Бренуэллу о месье Эгере. Я хотела как лучше, но теперь понимаю, что, пытаясь утешить брата, жестоко предала тебя. Ради бога, прости меня за мой несдержанный язык. Я говорила, не подумав. Я люблю тебя всем сердцем, ты моя любимая сестра, ты для меня весь мир. Невыносимо сознавать, как глубоко тебя ранили мои слова. Я не нарочно причинила тебе боль.

– Знаю, что не нарочно.

Я взяла протянутую в мерцающем полумраке руку Эмили, заметив на ее щеках следы слез. Сестра крепко обняла меня, и мы несколько секунд черпали друг в друге утешение.

Отстранившись, она тихонько спросила:

– Шарлотта, теперь ты расскажешь? Расскажешь, что случилось между тобой и месье Эгером?

Я покачала головой.

– Пока не могу. Возможно, позже.

Лишь на следующее утро, когда папа присоединился к нам с сестрами за завтраком, я с внезапным стыдом припомнила, что прошлым вечером они с мистером Николлсом присутствовали при моей ссоре с Бренуэллом и Эмили.

После того как папа проглотил овсянку и поспешно удалился в свой кабинет, едва ли издав хоть звук, я задала вопрос:

– Папа или мистер Николлс упоминали… о том, что услышали прошлым вечером?

Анна сочувственно взглянула на меня и ответила:

– Они были слишком шокированы для этого.

– О! – в смятении воскликнула я.

– Не переживай, – успокоила Эмили. – Я заверила их, что вышло недоразумение, что Бренуэлл извратил мои слова, переврав их дальше некуда. Не сомневаюсь, они все забудут.

Ее объяснение показалось мне излишне оптимистичным. По моему опыту, люди не скоро забывают подобные обвинения, даже если они оказываются ложью. С горящими щеками я гадала, какого теперь мнения обо мне мистер Николлс. Несколько дней мне было стыдно смотреть ему в глаза. Затем мои чувства переменились. Я как раз закончила урок в воскресной школе и с улыбкой отпустила учеников, когда чуть не столкнулась в двери с мистером Николлсом и Джоном Брауном.

– Вы идете в церковь сегодня вечером? – обратился к нему Джон Браун. – Будут выступать прославленный тенор Томас Паркер, а также миссис Сандерленд из Галифакса и множество оркестрантов и хористов.

– Мне только баптистских песнопений не хватало, – фыркнул мистер Николлс, пропуская меня.

Мне оставалось лишь покачать на это головой. Разумеется, все викарии-пьюзеиты отказались посетить концерт, который был одним из главных событий года. Молитвенный дом был набит до отказа. В тот вечер, слушая, как великолепная музыка плывет под сводами храма, я напомнила себе, что мистер Николлс – узколобый фанатик. С какой стати мне беспокоиться о его мнении? В отличие от него, я не совершила ничего по-настоящему дурного. «Вспомни Бриджет Мэлоун, – пронеслось у меня в голове. – Это мистеру Николлсу должно быть стыдно смотреть в глаза честным людям, а не тебе!»

Тем я и довольствовалась. Если мистер Николлс более не уважает меня, это не моя вина и не моя забота, поскольку я никогда особо не любила и не уважала его. Просто буду избегать его и впредь.

Однако избегать мистера Николлса оказалось не так-то просто. Он жил по соседству, встречался с папой каждый день, вел все три воскресные службы и надзирал за школами – он был повсюду. Частые визиты мистера Николлса в пасторат дали пищу отвратительным слухам, о которых я узнала из письма Эллен. Кто-то осведомился у нее, весьма торжественно и заинтересованно, правда ли, что мы с мистером Николлсом тайно помолвлены! Я немедленно ответила, что это ложь, но письмо на несколько недель выбило меня из колеи.

Мое намерение плохо думать о мистере Николлсе подверглось суровому испытанию в середине марта. День был свежий и холодный, уже не зимний, но еще не весенний. Мы с Анной навещали бедных и раздавали им детскую одежду, которую сшили за последние месяцы.

Первыми в нашем списке стояли перенаселенные домишки, сбившиеся вдоль Мейн-стрит, – не самые приятные объекты, поскольку, несмотря на обходительность жильцов, дома были тесными и часто очень грязными, а также настолько дурно пахнущими, что мы не могли себя заставить провести в них и пары минут. Нам больше нравилось посещать прихожан, которые жили вдали от деревни, – фабричных рабочих в долинах и бедных фермеров, добывающих свое скудное пропитание из земли.

Мы с Анной отправились в путь под великолепным балдахином голубого неба. Ветер пел в безлистых ветвях редких разбросанных деревьев; снег, оставшийся во впадинах холмов и долов, дотаивал под яркими лучами солнца. Вскоре мы достигли жилища Эйнли, крошечной лачуги у самой дороги с соломенной крышей и белеными стенами.

Трое из восьми детей Эйнли, еще не доросшие до школы, играли на улице, одетые в разномастные, старые, плохо сидящие обноски. Пока мы с Анной шли к входной двери, малыши окружили нас, вопя во всю глотку, дергая за юбки и корзинки и допытываясь, что мы принесли. Ласково потрепав курчавые головки, я объяснила, что надо проявить терпение, поскольку подарки сначала должна посмотреть их мать. Миссис Эйнли встретила нас с годовалым ребенком на бедре.

– А! Неужто божьи леди принесли одежку моим деткам? – С этими словами она пригласила нас в дом.

Высокой, доброй, изнуренной женщине в поношенном коричневом платье исполнилось сорок, но она казалась лет на десять старше.

– Боженька знает, что у меня всего две руки, а детских ртов целых восемь, только успевай еду засовывать, не то что шить одежку, особенно в такую холодрыгу, когда от риматиса ломит пальцы и все тело.

Дети попытались проскользнуть в дом, но мать выгнала их обратно.

– Кыш на улицу, мелюзга! В наш крошечный домишко всем не влезть, а мне страсть как хочется посудачить с гостьями по-взрослому.

Когда мы вошли в холодную, тесную, темную хижину с пропитанным дымом душным воздухом, но очень чистенькую и прибранную, я поежилась. Хозяйка предложила нам выпить эля, но мы отказались, зная, что она не может позволить себе угощение. Не спуская с рук ребенка (цветущей улыбчивой девчушки с копной белокурых волос), миссис Эйнли быстро смахнула пыль с двух лучших стульев у очага; памятуя, что один из стульев – ее любимый, я попросила позволения занять жесткую скамеечку в углу у окна.

– Не пеняйте за холод, – извинилась миссис Эйнли, помешивая скудное содержимое очага, где в кучке углей дотлевала небольшая головешка. – Уголь и торф закончились, а новых купить не на что. С тех пор как на фабрике урезали зарплату, дела у нас совсем плохи. С такими ценами на хлеб и картошку еле хватает на еду, а ведь муж работает с рассвета до заката. Наша старшая дочка – прислуга на все руки и время от времени присылает денег, да только это жалкие крохи.

Мы с Анной выразили искреннюю озабоченность ужасными условиями труда, которые, как мы знали, служили для многих источником нужды и лишений.

– Ладно, все равно ничего не попишешь; якобы во всем виноват упадок торговли.

Миссис Эйнли положила дочку на одеяло у своих ног, где благонравное дитя тихонько лежало и сосало большой палец. Женщина села рядом с нами и принялась с энтузиазмом восклицать и щедро благодарить при виде очередного подарка.

– Такую тонкую работу, леди, редко увидишь. Ах! Вот бы мне так шить. Вязать я еще могу, слава богу, когда есть время, но иголка так и валится из пальцев. Уже четыре месяца я шью воскресную рубашку для своего сына Джона; ему позарез нужно, но неизвестно, смогу ли завершить.

– Я с удовольствием завершу за вас, – вызвалась я.

– А я помогу, – добавила Анна. – Мы можем начать прямо сейчас, если пожелаете.

– Ох! Да вы сама доброта! Мне в жизни вас не отблагодарить.

– Нас не за что благодарить, миссис Эйнли, – возразила я. – Если мы сможем облегчить ваше бремя, это доставит нам огромную радость.

Хозяйка с признательностью принесла кусочки недошитой рубашки и шкатулку со швейными принадлежностями. Внутри я нашла два медных наперстка, которые мы с Анной укрепили на своих тонких пальцах с помощью клочков бумаги. Вскоре мы с сестрой уже шили рубашку, а миссис Эйнли вязала чулки. Через несколько минут из соседней комнаты выплыл большой полосатый кот и лег у камина, с прищуренными глазами лениво вылизывая подушечки лап и поглядывая на гаснущие угольки за прогнутой решеткой.

– Этому коту почти двенадцать лет, – сообщила миссис Эйнли, с любовью глядя на животное. – Он нам совсем как родной. Не знаю, что и делать без него. Большой везунчик, кстати. На днях мистер Николлс спас ему жизнь.

– Мистер Николлс? – удивленно отозвалась я.

– Он самый. С неделю назад кот пропал. Четыре дня о нем не было ни слуху ни духу. Дети обрыдались, будто конец света настал. Я и сама всплакнула, решила, что кота нам больше не видать. И тут идет мистер Николлс и несет его. Кота заперли в кладовке в воскресной школе, а викарий услышал мяуканье. Ясно дело, кот бы там помер. Мы в долгу перед мистером Николлсом. И не только за кота. Знаете, я благословляю день, когда этот джентльмен появился в наших краях.

– Неужели? – спросила Анна. – И почему же, миссис Эйнли?

– Он очень добр к нам. Не то что бывший викарий, мистер Смит, которого мы только в церкви и видели. Тот, кроме как о себе, ни о ком не заботился. Нет, мистер Николлс частенько заходит, читает мне любимые места из Библии, я-то не большая грамотейка. И потом мы так душевно беседуем о Боге, о жизни и вообще. Он разговаривает ласково так и сидит рядом, точно брат или сын родной. Сущая благодать, когда он заходит в гости.

Я атаковала шов иголкой, еле сдерживая раздражение. Неужели мне нигде не скрыться от восхвалений мистера Николлса? Досада превратилась в тревогу, когда через несколько минут на улице раздался грохот колес, а после стук в дверь. Миссис Эйнли открыла. На пороге стоял помянутый джентльмен со шляпой в руке.

– Добрый день, миссис Эйнли, – поздоровался мистер Николлс, гладя по головкам хихикающих юных Эйнли, которые тянули шеи за его спиной. – На днях я случайно увидел, что у вас почти закончился уголь. Я подумал, что пройдет немало времени, прежде чем вы купите новый, и потому взял немного церковных пожертвований и привез вам угля, которого, надеюсь, хватит до лета.

Внезапное появление священника так поразило меня, что я нечаянно уколола палец иголкой. Приглушенно вскрикнув, я сжалась в углу, проклиная неудачное время, выбранное нами для визита, и надеясь, что викарий меня не заметит.

– Мистер Николлс, вы сама доброта! – Казалось, миссис Эйнли вот-вот расплачется от радости. – Какое счастье!

– У вас есть тачка выгрузить уголь? – осведомился он, заглядывая в дверь и замирая от удивления при виде нас с Анной.

– Тачка за домом, сэр, – промолвила миссис Эйнли. – Давайте покажу.

Последовала небольшая суматоха, во время которой мистер Николлс помог возчику выгрузить уголь в хранилище, после чего лошадь и тележка уехали. Когда миссис Эйнли и мистер Николлс вернулись к входной двери, я услышала его голос:

– Позвольте, я наполню ваше ведерко для угля, мэм. День выдался холодный, а ваш очаг почти потух.

– Благослови вас Боже, сэр! – воскликнула благодарная женщина, когда мистер Николлс проследовал за ней в дом.

Пройдя мимо нас с Анной, он признал наше существование спокойным, равнодушным кивком; в ответ я кивнула не менее холодно. Затем он достал ведерко для угля, наполнил и принес в дом. Осторожно лавируя между спящим ребенком и котом, он подсыпал немного угля в огонь. Я склонилась над шитьем. После короткой паузы, во время которой я ощущала взгляд мистера Николлса, он задал вопрос:

– Вы организовали швейный кружок, леди?

– Нет, – пояснила миссис Эйнли. – Сестры Бронте принесли чудесную новую одежку для моей детворы. Они остались поболтать и сшить рубашку для моего сына Джона.

– Неужели? – уже более любезно произнес мистер Николлс и погладил кота, который издал довольное урчание. – В таком случае не буду мешать, леди. Всего вам наилучшего, мисс Бронте, мисс Анна.

Мы с сестрой отреагировали должным образом.

– Увидимся в воскресенье в церкви, миссис Эйнли.

– Не сомневайтесь, мистер Николлс. Вы же знаете, мы никогда не пропускаем воскресную службу.

– Если хотите, я зайду в следующий понедельник и почитаю вам.

– Еще как хочу, сэр, буду ждать с нетерпением. И еще раз спасибо за заботливый и щедрый подарок.

– Я всего лишь привез немного угля, миссис Эйнли. Эти добрые женщины – вот кто заслуживает вашей благодарности. Сшитая ими одежда потребовала долгих часов труда, и оттого их подарок намного более щедрый, чем мой.

Он поклонился и вышел. Через окно я увидела, как он подхватил на руки одну из крошек Эйнли. Он смеялся и болтал с ней, а остальные дети радостно скакали вокруг, провожая гостя.

Через полчаса мы с Анной тоже покинули Эйнли. В корзинке лежали части рубашки Джона, которую мы собирались дошить дома.

– Вот видишь? – подала голос Анна. – Я же говорила, что мистер Николлс добрый и любезный человек. Теперь ты веришь мне?

– Не знаю, что и думать! Он постоянно поворачивается совершенно разными сторонами! Сегодня изрекает фанатичную чушь или поносит бедного прихожанина за нарушение правил, а завтра читает вслух и привозит уголь. Разве ты не разозлилась, когда на прошлой неделе мистер Николлс отказался посетить концерт?

– Какое нам дело, был он на концерте или нет?

– Причина, по которой он так поступил, может многое сказать о человеке. Это отражение его предубеждений.

– Верно, но предубеждения есть у всех. Это мера человеческой сложности, и среди самых лучших людей, которых я знаю, есть и самые сложные.

Анна покосилась в мою сторону. Я расстроенно вздохнула.

– Кто поверит, что человек, о котором миссис Эйнли отзывается с таким почтением, – тот же самый, кто несколько лет назад так жестоко обошелся с Бриджет Мэлоун?

– Мистер Николлс был тогда очень молод. Мы должны судить о нем по сегодняшним благодеяниям, а не по вчерашним проступкам.

– Постараюсь переменить о нем мнение к лучшему. Но даже если мистер Николлс привезет уголь всем бедным семьям в поселке, для меня он всегда останется человеком, который назвал меня безобразной старой девой.

 

* * *

 

Весна 1846 года была временем мощного – хотя и тайного – порыва вдохновения, поскольку мы с сестрами трудились над своими романами. Несмотря на суровую критику Эмили, я не желала переделывать или переосмысливать «Учителя». Он такой, какой есть; если окажется, что он ни на что не годен, мне будет некого винить, кроме себя.

В начале мая в пасторат прибыли первые три копии нашего поэтического сборника, вызвав немалую суматоху. Когда я увидела сверток, осторожно адресованный «мисс Бронте», я сразу же поняла, что скрывается внутри.

Вне себя от волнения, я побежала за сестрами, которые играли на пианино. Уединившись в моей спальне наверху, мы вскрыли сверток и, увидев книгу, издали лишь один звук:

– О!

Она была отлично переплетена в тисненую бутылочно-зеленую ткань. На самом видном месте красовалась золоченая надпись: «Стихотворения Каррера, Эллиса и Актона Беллов». Невозможно описать, какое наслаждение я испытала, впервые взяв в руки маленький томик.

– Он такой прелестный! – восхитилась Анна.

– Мы опубликованы! – гордо заявила я.

– Ты была права, Шарлотта, – признала Эмили. – Весьма приятно видеть нашу работу напечатанной, в такой прелестной обложке.

Смеясь от восторга, мы принялись обниматься. Наша мечта сбылась. Прошло, однако, два долгих месяца, прежде чем книга удостоилась отзыва. Тем временем наш дом сотрясла катастрофа таких невероятных масштабов, что мы оставили всякие мысли о литературных успехах.

Преподобный Эдмунд Робинсон умер. Нам стало известно об этом в первую неделю июня, сразу после Пятидесятницы,[54] когда Бренуэлл получил письмо от одного из своих осведомителей в доме Робинсонов.

– Наконец-то! – крикнул он вне себя от радости.

Прижимая к груди драгоценное послание, он ворвался в столовую, где мы с сестрами усердно переписывали свои черновики набело. Мы быстро прикрыли бумаги, но Бренуэлл был настолько переполнен эмоциями, что не обратил на наше занятие ни малейшего внимания.

– Старик умер! – ликующе сообщил он. – Умер и погребен! Моя Лидия свободна! Теперь это вопрос времени. Очень скоро мои надежды и планы осуществятся. Я стану мужем леди, которую люблю больше всего на свете. Мне уже не будут докучать бесчисленные мелкие заботы, которые, подобно москитам, жалят нас в мире будничного труда. Я буду жить в праздности и сделаю имя в мире процветания!

Мы не знали, что и ответить. В любом случае наши слова не произвели бы впечатления. Бренуэлла настолько захватило лихорадочное предвкушение, что три дня и четыре ночи он не ел и не спал, а только изливал свои чувства, галдел и с нетерпением ждал весточки от «своей Лидии».

Весточка эта разбила все чаяния Бренуэлла. Миссис Робинсон прислала своего кучера, мистера Эллисона, и тот изложил следующие факты: мистер Робинсон недавно изменил завещание; согласно новому пункту, его вдове запрещалось впредь под страхом утраты имения иметь дело с Бренуэллом. Более того, сожаление о недостойном поведении по отношению к покойному мужу и горе о его безвременной кончине превратили миссис Робинсон в совершенную развалину, и она – по словам мистера Эллисона – подумывала удалиться в монастырь.

Было неизвестно, правда ли это, в особенности момент, связанный с завещанием. Нам всегда казалось маловероятным, что богатая, избалованная женщина вроде миссис Робинсон, которая на отдыхе швыряла деньги на ветер (если верить Анне), поставит под угрозу свой приятный образ жизни и навлечет презрение общества браком с безденежным и безработным бывшим учителем. Помянутая леди, однако, настолько очаровала моего брата, что он так ничего и не понял.[55]

Когда этот гром грянул, Бренуэлл уже настолько физически и эмоционально деградировал, что балансировал на грани безумия. Мы считали, что ниже пасть некуда, однако брат немедленно доказал, как жестоко мы ошибались. Остаток дня он лежал ничком на полу пастората, много часов подряд блея, как новорожденный ягненок, и вопя, что его сердце разбито навеки. Вечером, когда домочадцы собрались прочесть молитву в папином кабинете, в комнату ворвался Бренуэлл с безумными глазами.

– Дай денег, старик! Немедленно! – крикнул он, наставив на отца пистолет.

Марта, Табби и сестры завизжали от ужаса.

– Бренуэлл, – обратилась я к брату; мое сердце колотилось от страха. – Что ты делаешь? Убери оружие.

Папа побелел как мел.

– Сын, ты взял мой пистолет?

– Взял, и он заряжен и направлен тебе прямо в сердце. Дай мне шесть шиллингов, или, клянусь, я вышибу мозги тебе и сестрам тоже.

– Шарлотта, – тихо промолвил отец, – ты знаешь, где мой кошелек. Дай ему денег.

– Да, папа. – Я медленно встала, не сводя глаз с брата. – Ты получишь свои грязные деньги, Бренуэлл, но не раньше, чем опустишь оружие.

Он опустил пистолет, я покинула комнату, а Марта и Анна разразились слезами. Лишь после того как я принесла монеты, Бренуэлл отдал мне пистолет и украденные ключи от ящика отцовского бюро, где тот хранился. Затем схватил шляпу и выбежал из дома. Я села на каменный пол прихожей. Меня атаковала такая тревога, какой я никогда не испытывала. Я с ужасом и презрением разглядывала холодный стальной смертоносный предмет в своих руках. Наконец в прихожую вышла Эмили, осторожно забрала у меня оружие и ключи и вернула их на законное место.

Наутро брат упал перед отцом на колени и умолял о прощении, заливаясь горючими слезами. Мое сердце тоже молча заплакало, когда я увидела, с каким стыдом, жалостью и отчаянием папа поднялся и ласково обнял Бренуэлла.

 

Той ночью, лежа в полудреме, я вспомнила случай из детства.

Мне было пятнадцать лет; я недавно поступила в Роу-Хед. Стояло субботнее майское утро, и я долгих четыре месяца не была дома и не видела никого из родных. Неожиданно меня позвали в гостиную мисс Вулер, где на одном из лучших стульев я нашла Бренуэлла.

– Бренни? – удивленно и радостно воскликнула я. – Это правда ты?

Он встал, сжимая шапку в руке, и утомленно улыбнулся.

– Привет, Шарлотта.

Тогда он был совсем еще подростком, через месяц ему исполнялось четырнадцать, но его лицо с красивым римским носом и изящно очерченным подбородком принадлежало двадцатипятилетнему юноше. Брат показался мне выше, чем прежде; его лучшая рубашка промокла от пота, а копна морковно-рыжих волос торчала в стороны, как две растопыренные ладони. Несомненно, он был раскрасневшимся и усталым, и все же я в жизни не видела более приятного зрелища.

– О! Ты не представляешь, как я соскучилась по тебе! – Я кинулась к нему и насладилась теплом крепкого объятия. – Как ты сюда попал?

Я была поражена, поскольку знала, что Бренуэлл не отходит далеко от дома.

– Пешком.

– Ты отмахал двадцать миль?

– Двадцать миль по дороге, но с тех пор как ты уехала, я изучал карту. Я свернул на тропинку через поля и холмы. Видела бы ты, Шарлотта, как я бросился напрямик через луга и пашни, по стерне и проселкам, продираясь сквозь изгороди, перепрыгивая через канавы и заборы. Уверен, что срезал половину расстояния, по крайней мере треть, хотя по ощущениям прошел все двадцать миль. – Брат отступил и с насмешливой улыбкой оглядел меня с ног до головы. – Ну вот, я повидал тебя и рад, что ты совсем не изменилась, так что можно попрощаться и отправиться назад.

– Только не это, – засмеялась я и хлопнула его по плечу. – Такой длинный путь! Ты наверняка устал.

– Ничуточки, – храбро возразил он.

Понимая, что он должен вернуться до темноты, а значит, мы можем провести вдвоем совсем немного времени, я была полна решимости получить удовольствие от каждого мгновения. Сначала я отвела брата на кухню, где повариха подкрепила его силы; затем показала ему школу внутри и снаружи; наконец мы разлеглись на широкой передней лужайке в тени моего любимого дерева и премило болтали два драгоценных часа.

Он рассказал, как продвигается его последняя литературная попытка. Я призналась, что была очень занята уроками и не нашла ни минутки подумать о Стеклянном городе. Брат пообещал продолжать сагу самостоятельно, пока я в школе. Он поведал множество мелочей о доме и обо всех, кого мне не хватало. И не успели мы оглянуться, как настала пора расставаться.

– Ты ведь скоро вернешься домой? – спросил Бренуэлл, когда мы прощались на передней дорожке.

– Да. Семестр закончится через пять недель.

Слезы избороздили мои щеки, и я видела ответные слезы в глазах брата. Мы крепко обнялись.

– Огромное спасибо, что пришел, – выдохнула я ему в ухо. – Это так важно для меня!

Теперь, через пятнадцать лет, воспоминание о том золотистом майском дне разбередило мне душу, и я судорожно всхлипнула. Эти невинные блаженные дни никогда не повторятся. Судя по всему, мой любимый брат – мальчик, который был нашей радостью и гордостью, такой цветущий, подающий множество надежд, – утрачен для нас навсегда.

 

Слава богу, литературные попытки отвлекали нас с сестрами от мрачной атмосферы, воцарившейся в пасторате. Четвертого июля 1846 года две рецензии на наш сборник стихотворений наконец появились в газетах.

К нашему ужасу, первая рецензия уделила немало внимания личностям загадочных Беллов.

– «Кто такие Каррер, Эллис и Актон Беллы?» – вслух прочла я сестрам отрывок из «Критика».

Мы лежали на лугу за пасторатом, под зеленым шелестящим деревом. Дул западный ветер, по небу быстро проносились яркие белые облака. Вересковые поля стелились вдали, пересеченные темными прохладными ложбинами; но рядом зыбилась высокая трава и ходила волнами на ветру, и жаворонки, дрозды, скворцы, малиновки и коноплянки звенели наперебой со всех сторон.

– «Принадлежат ли они к поэтам настоящего или прошлого, живы они или мертвы, англичане или американцы, где родились и где живут, сколько им лет и каково их общественное положение, не говоря уже о христианских именах – издатели не решились открыть любопытному читателю». – Я в замешательстве опустила газету. – Похоже, пытаясь скрыть свой пол, мы невольно сотворили загадку.

– Он хоть что-нибудь пишет о качестве стихотворений? – осведомилась Эмили.

– Да, чуть ниже. – Я продолжила: – «Прошло немало времени с тех пор, как мы наслаждались сборником столь искренней поэзии. Среди груд рифмованного мусора и мишуры, которые загромождают стол литературного критика, этот маленький томик в сто семьдесят страниц блеснул подобно солнечному лучу, радуя взгляд настоящей красотой, а сердце – обещанием приятных часов. Перед нами добротная, живительная, мощная поэзия…»

Эмили выхватила газету из моих рук и с удовольствием процитировала:

– «Те, в чьих сердцах природой натянуты струны, способные сопереживать всему, что прекрасно и правдиво, найдут в сочинениях Каррера, Эллиса и Актона Беллов больше гения, чем наш практичный век, казалось, выделил подобным возвышенным упражнениям разума». – Она изумленно повторила единственное слово, которое больше всего привлекло ее внимание: – «Гения».

– Вторая рецензия так же хороша? – тихо поинтересовалась Анна.

– Не совсем, – сообщила я, открывая «Атенеум», который уже изучила. – Тут обвиняют Актона и Каррера в «потворстве чувствам», но высоко превозносят Эллиса, обладающего «несомненной мощью крыла, которое способно достичь высот, не достигнутых здесь».

Эмили лежала на траве и удовлетворенно улыбалась.

– Что ж, это уже кое-что.

– Несомненно, – торжествующе согласилась я. – Мы не зря вложили деньги в издание.

Однако внешний вид обманчив, как мы вскоре убедились. Несмотря на то что в октябре появился еще один благожелательный отзыв и мы потратили десять фунтов на рекламу, наш стихотворный сборник не имел успеха. За год после его публикации было продано всего два экземпляра! Но в тот теплый июльский день 1846 года мы с сестрами ничего не знали о судьбе своей книги. Даже если бы некий прорицатель мудро предупредил нас, что наше первое вторжение в издательский мир со временем обернется бесповоротным поражением, полагаю, мы не упали бы духом, поскольку стремились к чему-то большему и яркому: каждая из нас была готова предложить к публикации законченный и переписанный набело роман.

 


Дата добавления: 2015-08-13; просмотров: 43 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: БЛАГОДАРНОСТИ | ГЛАВА ПЕРВАЯ | ГЛАВА ВТОРАЯ | ГЛАВА ТРЕТЬЯ | ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ | ГЛАВА ПЯТАЯ | ГЛАВА ШЕСТАЯ | ГЛАВА СЕДЬМАЯ | ГЛАВА ВОСЬМАЯ | ГЛАВА ДЕВЯТАЯ |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
ГЛАВА ДЕСЯТАЯ| ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.025 сек.)