Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Растительное и животное

Читайте также:
  1. Вы – ветеринар, вам принесли на осмотр больную кошку. К сожалению, вы не можете ее спасти, она скоро умрет. Вы отдаете больное животное хозяину. Упражнение 150
  2. Если кто-нибудь из мусульман посадит дерево,1 а потом (его плодов) поест человек или животное, это обязательно зачтётся (посадившему) как садака».
  3. Животное есть организм
  4. Животное я.
  5. Какое животное стало первым космонавтом?
  6. Какое животное человек одомашнил первым?
  7. Коза как убойное животное, если и уступает крупному рогатому скоту, то немного, но значительно превосходит овцу.

 

В усваивании кислорода легкими человека, а органами пищеварения - питательных веществ, в процессах роста чело­веческого тела, его волосяного покрова и других подобного рода процессах проявляются «растительные» потребности че­ловеческого организма.

Вероятно, это все, что осталось в человеке от растения. Без удовлетворения некоторых потребностей этого уровня он очевидно существовать не может, а отмирание некоторых дру­гих не облегчает его жизни (как, скажем, облысение).

В безусловных рефлексах, включающих в себя мускульные движения, можно видеть существование потребностей «живот­ных». Таковы рефлексы оборонительный, ориентировочный, таковы механизмы, при помощи которых осуществляются сложные действия, например хватания, перемещения в рот и пережевывания пищи, выделения, размножения и т.п. Без этих остатков «животного» жизнь человека, очевидно, также не возможна. Но большинству даже самых сложных «животных» умений он обучается в раннем детстве. В поведении же нор­мального взрослого человека чисто животными остаются, ве­роятно, только механизмы непосредственного потребления и моменты автоматизированных реакций на разного рода ост­рые внешние и внутренние раздражения.

Состав биологических потребностей человека, их зависи­мость от состояния организма и от внешних условий, ход и нормы их удовлетворения - все это, в сущности, область ме­дицины. Медицина, рассматривая их, расчленяет и изолирует для этого от всех других, отдавая себе, впрочем, отчет в том, что практически их полная изоляция невозможна.

Но биологические потребности интересуют, разумеется, не только врачей и физиологов. Болезни занимают многие стра­ницы художественных произведений. Достаточно вспомнить «Чуму» Альбера Камю или «Волшебную гору» Томаса Манна. «Душа без тела, - приходит Т.Манн к выводу, - нечто на­столько же нечеловеческое и ужасное, как тело без души, впрочем, первое - редкое исключение, второе - правило. Какправило, тело берет верх над душой, захватывает власть, зах­ватывает все, что есть жизнь, и отвратительно эмансипирует­ся. Человек, ведущий жизнь больного, - только тело, в этом и состоит античеловеческая, унизительная особенность болезни <...>. В большинстве случаев такое тело ничем не лучше трупа» (173, т. 3, стр.140).

Поэтому в человеческих потребностях главный интерес представляют не биологические потребности сами по себе, а мера их участия в сложных потребностях - их давление на другие потребности человека, их осложняющая роль и прояв­ления этого давления. Разнообразные трансформации биологи­ческих потребностей, то более, то менее осознаваемые, иногда значительно влияют на содержание, силу и ход трансформа­ции других потребностей. В результате могут возникнуть фор­мы поведения, продиктованные целями, в которых трудно вы­делить биологическое, хотя роль его и значительна. Любовь -не единственный тому пример.

Другим примером может служить голод. Наиболее простой, но относительно редкий случай - острая потребность в пище. На какой-то срок она может совершенно вытеснить все дру­гие потребности человека. Каковы вытесненные? Этим опреде­ляется сила потребности в пище данного человека в данный момент, а может быть, и свойственная ему сила биологичес­кого эгоизма вообще.

Так, в «Анне Карениной» Л.Н.Толстого Стива Облонский любит самый процесс еды, а Левин однажды был готов пла­кать от острого голода...

Более острый случай - голодание - систематическое недо­едание при господствующей в данное время объективно недо­статочной норме удовлетворения потребности в пище. Миро­вая война дала множество примеров разнообразия последствий такого постоянного давления биологических потребностей на все остальные - от крайнего обострения индивидуального или семейного эгоизма до полной самоотверженности. Оказалось, что голодание влияет на социальные потребности разных лю­дей по-разному: одни совершенно забывают о справедливости; другие делаются менее требовательны к ней, менее щепетиль­ны; причем у тех и у других вытеснять или ослаблять по­требность в справедливости может и забота о собственной персоне, и забота о своих близких - детях, родителях; биоло­гические потребности (в том или другом варианте) могут вы­теснять социальные потребности (совершенно отвлекать от них) или подчинять их себе; в последнем случае человек до­бивается, например, определенного места в обществе (должности, работы) как будто бы в интересах общества или из честолюбия, а в действительности - чтобы успешнее «выжить»; этому же может быть подчинена и вся последую­щая служебная деятельность.

Но обычно у человека социальные потребности бывают сильнее голода. Поэтому возможны и пренебрежение к по­требности в пище и, парадоксальные на первый взгляд, слу­чаи, когда систематическое недоедание обостряет потребность в справедливости - делает человека бескомпромиссным, может быть, даже жестоким в крайнем субъективизме. Таким бывает аскетизм верующих фанатиков любой веры - они «умерщ­вляют плоть для укрепления духа».

Страх - характерное проявление давления биологических потребностей. К нему относится все то, что относится к опас­ности, физическому самосохранению, как и к голоду и в тех же вариантах: страх за себя, страх за своих близких и полное бесстрашие самопожертвования. Совпадают обычно и сравни­тельные оценки первых двух вариантов: заботы о пропитании и безопасности близких и страх за них воспринимаются как более высокий уровень потребностей, чем забота о себе самом и страх за себя.

Но, в отличие от голода, страх едва ли способен обо­стрять социальные потребности, хотя часто он маскируется ими и с ними как будто бы сливается. Так, скажем, интере­сами общественного благополучия оправдывают иногда пытки, казни и террор вообще.

Страх следует за представлениями об опасности; это мо­жет быть и непосредственная опасность жизни - физическому существованию (так люди боятся боли, инфекции, стихийных бедствий, огня, воды, высоты и т.п.), но чаще - опасность месту, занимаемому в обществе. В этих случаях само «место» выступает в своеобразной роли: не как «место в умах людей», а как место материальное, даже - физическое. Поэтому в бес­страшии проявляется либо пренебрежение к месту, либо пред­ставление о месте именно в умах людей, которое героической смертью не теряется, а упрочивается или приобретается.

Трусость, наоборот, свидетельствует о силе биологических потребностей и о давлении их на социальные. Поэтому во всяком терроре налицо воздействие на социальные потребнос­ти через биологические - использование их силы и страха для захвата власти и для господства над людьми, которые при этом, правда, уподобляются существам скорее биологическим, чем социальным.

Такое представление об управляемых свойственно тем, кто сам находится под давлением страха. Поэтому террор и жес­токость вообще - это не только злоупотребление биологичес­кими потребностями других людей, но и следствие их силы в самом субъекте. Как бы ни были сильны его социальные по­требности господствовать над людьми (его «пассионарность»), само, это господство близко к биологическому примитиву вла­сти вожака в стаде животных.

В условиях террора человек может все свое поведение подчи­нять одной потребности - физически выжить. Так, Ст. Цвейг, объясняя крайнюю жестокость Жозефа Фуше в Лионе в годы французской революции, пишет: «К сожалению, мировая исто­рия - история не только человеческого мужества, как ее чаще всего изображают, но и история человеческой трусости, и по­литика - не руководство общественным мнением, как хотят нам внушить, а, напротив, рабское преклонение вождей перед инстанцией, которую они сами создали и воспитали своим влиянием. Так всегда возникают войны: из игры опасными словами, из возбуждения национальных страстей; так возни­кают и политические преступления. Ни один порок, ни одна жестокость не вызвали столько кровопролитий, сколько чело­веческая трусость. Поэтому если Жозеф Фуше в Лионе стано­вится массовым палачом, то причина этого кроется не в его республиканской страстности (он не знает никаких страстей), а единственно в боязни прослыть умеренным» (304, т.2, стр. 182-183).

В.О.Ключевский рассказывает об Иване Грозном: «Столкнувшись с боярами, потеряв к ним всякое доверие пос­ле болезни 1553 г. и особенно после побега князя Курбского, царь преувеличил опасность, испугался: «за себя семи стал». Тогда вопрос о государственном порядке превратился для не­го в вопрос о личной безопасности, и он, как не в меру ис­пугавшийся человек, закрыв глаза, начал бить направо и на­лево, не разбирая друзей и врагов» (125, т.2, стр.198). Устра­шать целесообразно только опасного: <«...> он велел изрубить присланного ему из Персии слона, не хотевшего стать перед ним на колена» (125, т.2, стр.238). Это должно было устра­шить всех гордых.

Жестокость, рожденная страхом, характерна и для обста­новки при дворе многих римских и византийских императо­ров. Но во всех подобных случаях страх возникает у тех, кто претендует или претендовал не только на физическое суще­ствование, но и на относительно значительное место в чело­веческом обществе.

Между тем испуг перед лицом неожиданной физической угрозы (скажем, при стихийном бедствии) и ответный оборо­нительный рефлекс, ясно вызванные биологическими потреб­ностями, четко противостоят потребностям социальным. В дальнейшей конкуренции побеждают либо те, либо - другие, и обнаруживается их противонаправленность. Но страх как таковой всегда начинается с испуга, а испугать может и появ­ление убийцы, и статья в газете, и собственное умозаключе­ние. Отсюда напрашивается даже общий вывод: чем больше в страхе социального, тем более устойчиво его влияние на по­ведение субъекта. Если же страх остается следствием только биологических потребностей (как, например, при острых забо­леваниях), то он либо вытесняет все другие потребности (так бывает в различных случаях паники), либо какая-то потреб­ность подавляет его. Биологическое не терпит отлагательства; социальное, наоборот, всегда стремится заглянуть вперед.

Паника - одно из ярких проявлений господства биологи­ческих потребностей. «Человек под влиянием толпы находится в состоянии, подобном истерическому, - пишет И.Мечников, -и обнаруживает душевные свойства наших предков. Одним тем, что человек является составной частью организованной толпы, он опускается на несколько ступеней по лестнице культурности. В изолированном состоянии он, может быть, был достаточно цивилизован; в толпе же он стал варваром, способным лишь следовать диким инстинктам» (187, стр.194).

 


Дата добавления: 2015-08-13; просмотров: 64 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Вариации справедливости | Нормы удовлетворения | Смена и развитие норм | Нужда в бескорыстном познании | Нормы охраняют | Фрейд, психоанализ, исповедь | Нормы и культура | Нормы и личность | Главенствующая потребность | Проблема классификации потребностей |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Потребности промежуточные и вспомогательные| Биологическое в социальном

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.006 сек.)