Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Часть вторая 5 страница. – Хотя бы потому, что он занят, – сказала Умница Лил

Читайте также:
  1. Annotation 1 страница
  2. Annotation 10 страница
  3. Annotation 11 страница
  4. Annotation 12 страница
  5. Annotation 13 страница
  6. Annotation 14 страница
  7. Annotation 15 страница

– Хотя бы потому, что он занят, – сказала Умница Лил. – И вон какой-то тип у табачного прилавка уже ожидает, когда он освободится. Дурной ты человек, Вилли.

– Я ужасный человек, – сказал Вилли. – Другого такого скверного человека тебе не встретить. Но я все-таки хотел бы, чтоб наши дела были получше налажены, чем теперь.

– Ладно, пропустим еще по стаканчику, – сказал Генри. – А там, я уверен, Лилиан нам подыщет кого-нибудь из своих знакомых. Ведь подыщешь, моя прелесть?

– Будь покоен, – сказала Умница Лил по-испански. – Неужели же не подыщу? Но только звонить я буду из уличного автомата. Не отсюда. Звонить отсюда – это и неудобно и неприлично.

– Опять отсрочка, – сказал Вилли. – Ладно. Не стану спорить. Пусть будет еще одна отсрочка. Но только тогда уж давайте пить.

– А чем ты до сих пор занимался, интересно? – спросил Томас Хадсон.

– Люблю я тебя, Томми, – сказал Вилли. – Чем ты сам до сих пор занимался?

– Пил с Игнасио Натерой Ревельо.

– Звучит похоже на итальянский крейсер, – сказал Вилли. – Не было итальянского крейсера с таким названием?

– Кажется, нет.

– А похоже.

– Ну-ка, дай мне взглянуть на чеки, – сказал Генри. – Сколько вы с ним выпили, Том?

– Чеки у Игнасио. Он мне проиграл выпивку, он и платил.

– А все-таки сколько? – спросил Генри.

– По четыре порции, что ли.

– А до того что ты пил?

– По дороге сюда – одного «Тома Коллинза».

– А дома?

– Ну, дома много чего.

– Ты же просто горький пьяница, – сказал Вилли, – Педрико, еще три двойных замороженных дайкири, а даме, что она пожелает.

– Un highbolito con agua mineral43, – сказала Умница Лил. – Томми, давай пересядем к тому концу стойки. Они тут не любят, когда я сижу у этого конца.

– А ну их к чертям, – сказал Томас Хадсон. – В кои-то веки сошлись вместе старые друзья, так нельзя спокойно выпить по стаканчику где хочется. Ну их к чертям.

– Сиди где сидишь, моя прелесть, и никого не слушай, – сказал Генри. Но тут он заметил в глубине бара двух знакомых плантаторов и пошел к их столику, не дожидаясь заказанного.

– Ну, все, – сказал Вилли. – Теперь он и про гыномиху забудет.

– Очень он рассеянный, – сказала Умница Лил. – Уж такой рассеянный.

– Это от той жизни, которую мы ведем, – сказал Вилли. – Все ищем развлечений просто так, чтобы развлекаться. Искать развлечений нужно с толком.

– А вот Том не рассеянный, – сказала Умница Лил. – Том грустный.

– Слушай, кончай эту хреновину, – сказал Вилли. – Моча тебе в голову ударила, что ли? Этот ей рассеянный. Тот ей грустный. А еще раньше я был ужасный. Дальше что? Всякая шлюха тут будет критику наводить на людей. Ты что, не знаешь, что твое дело веселиться и других веселить?

Умница Лил заплакала настоящими слезами, крупными и блестящими, как в кино. У нее всегда были наготове настоящие слезы, как только захочется, или понадобится, или обидит кто-нибудь.

– Эта шлюха умеет лить такие слезы, каких мать надо мной не проливала, – сказал Вилли.

– Зачем ты меня так обзываешь, Вилли?

– Брось, Вилли, слышишь? – сказал Томас Хадсон.

– Вилли, ты злой и жестокий человек, и я тебя знать не хочу, – сказала Умница Лил. – Не знаю, почему такие люди, как Томас Хадсон и Генри, с тобой водятся. Ты просто пакостник, вот ты кто.

– Что ж ты, дама, а такие слова говоришь, – сказал ей Вилли. – Пакостник – некрасивое слово. Все равно что плевок на конце сигары.

Томас Хадсон опустил руку ему на плечо.

– Пей, Вилли. Не у тебя одного невесело на душе.

– У Генри весело. Сказать бы ему то, что ты мне сказал, он сразу заскучал бы.

– Я тебе ответил на твой вопрос.

– Да не в том дело. Какого черта ты давишься своим горем и молчишь? Почему не поделился ни с кем за две недели?

– Горе поделить нельзя.

– Скряга ты, вот ты кто, – сказал Вилли. – Копишь горе, как скряга копит золото в сундуке. Никак я этого от тебя не ожидал.

– Перестань, Вилли, не надо, – сказал Томас Хадсон. – Спасибо тебе, но не надо. Я и сам справлюсь.

– Копи, копи, скряга. Но не думай, что так будет легче. Ни хрена не легче, я знаю, ученый.

– Я тоже ученый, – сказал Томас Хадсон. – Так что давай без дураков.

– Ну как хочешь. Может, для каждого лучше своя система. Но я ведь вижу, как тебя за это время подвело.

– Просто я много пью, и устал, и еще не успел отойти хоть немного.

– От той письма были?

– Да. Целых три.

– Ну и как?

– Хуже некуда.

– Н-да, – сказал Вилли. – Тоже радости мало. Ну, копи хоть это, все-таки кое-что.

– Кое-что у меня есть.

– Да, как же. Кот Бойз со своей любовью. Знаем. Слыхали. Как он, кстати, поживает, этот сукин кот?

– Все такой же, как был.

– Этот кот из меня душу выматывает, – сказал Вилли. – Ей-богу, выматывает.

– Он, конечно, истосковался.

– Верно ведь? Если б мне столько приходилось тосковать, сколько этому коту, я бы давно уже спятил. Чего еще будешь, Томми?

– Повторю опять.

Вилли обхватил рукой внушительную талию Умницы Лил.

– Ладно, Лилли, – сказал он. – Ты славная девушка. Я тебя обидеть не хотел. Виноват. Меня чувства одолели.

– Больше не будешь так говорить?

– Нет. Пока снова не одолеют чувства.

– Ну, выпьем, – сказал ему Томас Хадсон. – Твое здоровье, бродяга.

– Вот это другой разговор, – сказал Вилли. – Вот теперь ты на человека похож. Жаль, твоего кота Бойза нет с нами. Он бы гордился тобой. Понял, значит, что я имел в виду, когда говорил насчет того, чтобы поделиться?

– Да, – сказал Томас Хадсон. – Понял.

– Ну и ладно, – сказал Вилли. – Ну и хватит об этом. Мусор весь из дома вон, едет мусорный фургон. Нет, ты посмотри на этого поганца Генри. Такой прохладный день, а он весь мокрый от пота. С чего бы это он так взмок?

– Из-за девочек, – сказала Умница Лил. – Он на девочках совсем помешался.

– Верно, что помешался, – сказал Вилли. – Пробуравь ему голову в любом месте, так из дырки сразу девки полезут. Помешался. Слово какое-то хлипкое, неужели лучше не нашла?

– По-испански это довольно крепкое слово.

– Помешался? Да ну, ерунда. Вот выдастся сегодня свободное время, подберу тебе словечко похлеще.

– Том, давай пересядем к тому концу стойки, там я не буду как на иголках и можно будет поговорить спокойно. Только не угостишь ли меня сандвичем? А то я с самого утра поесть не успела. Ношусь с Генри.

– Я пошел в «Баскский бар», – сказал Вилли. – Приводи его туда, Лил.

– Ладно, – сказала Умница Лил. – А может быть, я его отправлю, а сама здесь останусь.

Она величаво прошествовала мимо мужчин, сидевших у стойки, одним улыбаясь, с другими заговаривая на ходу. И все отвечали ей уважительно и ласково. Почти каждый из тех, с кем она обменивалась приветствиями, когда-нибудь да любил ее за двадцать пять лет. Наконец она дошла до конца стойки, села и улыбнулась издали Томасу Хадсону, и он тотчас пошел за ней, захватив с собой все свои чеки на выпитое. У нее была милая улыбка, и чудесные темные глаза, и красивые черные волосы. Как только вокруг лба и вдоль пробора начинала вылезать седина, Умница Лил просила у Томаса Хадсона денег на парикмахерскую, и когда она выходила оттуда, волосы опять были черные и блестящие, как у молодой девушки, и даже не выглядели крашеными. Ее гладкая кожа походила на оливковую слоновую кость – если бы слоновая кость когда-нибудь бывала оливковой – с легким дымчато-розовым оттенком. Томасу Хадсону цвет ее кожи напоминал выдержанную древесину mahagua в месте распила, когда она только что отшлифована чистым песком и слегка навощена. Нигде больше не встречал он этот дымчатый тон, чуть даже ударяющий в прозелень. Правда, розового налета у mahagua не было. Розовый налет получался от румян, которыми Умница Лил подцвечивала свои щеки, гладкие, как у молодой китаяночки. Красивое ее лицо улыбалось ему, когда он шел к ней вдоль стойки, и чем ближе, тем оно становилось красивее. Но вот он сел, и рядом с ним оказалось большое грузное тело, и заметен стал слой румян на лице, и от тайны этого лица ничего не осталось, но все-таки и вблизи оно было красивым.

– А ты все еще хороша, Умница, – сказал он ей.

– Ох, Том, я стала такая толстая. Мне даже стыдно.

Он положил руку на ее мощное бедро и сказал:

– Ты симпатичная толстушка.

– Мне стыдно, когда я прохожу через бар.

– У тебя это получается красиво. Плывешь, точно корабль.

– Как наш дружок?

– Отлично.

– А когда я увижу его?

– Когда пожелаешь. Хоть сейчас.

– Нет, сейчас не нужно. Том, о чем это Вилли тут говорил? Я что-то не все поняла.

– Да так, психовал просто.

– Нет, он не психовал. Про тебя, про какие-то твои огорчения. Это насчет твоей сеньоры?

– Нет. Ну ее к матери, мою сеньору.

– Что толку ругать ее, когда ее здесь нет.

– Да. Это тоже верно.

– Так что же это за огорчения у тебя?

– Ничего. Огорчения, и все тут.

– Расскажи мне, Том. Прошу тебя.

– Нечего и рассказывать.

– Мне можно рассказать, ты же знаешь. Генри мне всегда по ночам рассказывает про свои огорчения и плачет. Вилли мне рассказывает ужасные вещи. Не про огорчения, а кое-что пострашней огорчений. Все мне все рассказывают. Только ты вот не хочешь.

– Мне не станет легче, если я расскажу. Мне от этого всегда только хуже становится.

– Том, зачем Вилли говорит мне всякие гадости? Он же знает, что для меня это прямо как ножом по сердцу – слушать такие слова. Он же знает, что я сама никогда никаких таких слов не говорю и ничего не делаю свинского и противного природе.

– Оттого-то мы и зовем тебя Умницей Лил.

– Если бы мне сказали: будешь делать такое, разбогатеешь, а не будешь, останешься навсегда в бедности, – я бы предпочла остаться в бедности.

– Знаю. Ты, кажется, хотела съесть сандвич?

– Это когда я проголодаюсь. Сейчас я еще не проголодалась.

– Тогда, может, выпьешь еще со мной?

– Охотно. Слушай, Том, что я тебя еще хочу спросить. Вилли сказал, у тебя есть кот, который в тебя влюблен. Неужели правда?

– Правда.

– Какой ужас!

– Что же тут ужасного? Я и сам влюблен в этого кота.

– Фу, даже слышать не хочу. Ты меня нарочно дразнишь, Том, не надо меня дразнить. Вилли вот дразнил меня и довел до слез.

– Я этого кота очень люблю, – сказал Томас Хадсон.

– Перестань, довольно об этом. Скажи мне лучше, когда ты меня поведешь в бар, куда ходят психи из сумасшедшего дома?

– Как-нибудь на днях.

– Неужели психи в самом деле ходят туда так же, как мы, – выпить, людей повидать?

– Совершенно так же. Вся разница в том, что на них штаны и рубахи из мешковины.

– А это правда, что ты играл в бейсбольной команде сумасшедшего дома, когда там был матч с колонией прокаженных?

– Еще бы! У них никогда не было лучшего подающего.

– А как ты вообще к ним попал?

– Ехал раз мимо, возвращаясь с ранчо Бойерос, и мне приглянулось место.

– Ты правда сводишь меня в этот бар?

– Конечно, свожу. Если тебе не страшно.

– Страшно. Но с тобой мне будет не так страшно. Мне для того и хочется сходить туда. Чтоб было страшно.

– Среди этих психов есть замечательные люди. Тебе понравятся.

– Мой первый муж был псих. Но он был тяжелый псих.

– А как тебе кажется, Вилли не псих?

– Ну что ты. Просто у него трудный характер.

– Он очень много тяжелого перенес.

– А кто нет? Но Вилли слишком любит козырять этим.

– Вряд ли. Я знаю. Можешь мне поверить.

– Тогда поговорим о чем-нибудь другом. Видишь, вон стоит человек, разговаривает с Генри?

– Вижу.

– Он в постели ничего, кроме свинских штук, не признает.

– Бедный.

– Он вовсе не бедный. Он богатый. Но ему нравится только porquerias44.

– А тебе никогда не нравилось porquerias?

– Никогда. Спроси кого хочешь. И с женщинами я тоже никогда в жизни не баловалась.

– Умница Лил.

– А что, разве ты хотел бы, чтобы я была другая? Тебе ведь porquerias ни к чему. Тебе нужно простой любви и радости и потом спокойно заснуть. Я тебя знаю.

– Todo el mundo me conoce45.

– Нет, все не знают. Все о тебе воображают невесть что. А я тебя знаю.

Томас Хадсон снова пил замороженное дайкири без сахара, и сейчас, приподняв тяжелый с заиндевевшими краями стакан, он смотрел на его содержимое, зеленовато-прозрачное под шапкой пены, и оно напоминало ему море. Взбитая сверху пена походила на след за кормой, а прозрачная жидкость внизу была как морская волна, когда катер взрезает ее на мелководье над глинистым дном. Почти точно такой же цвет.

– Жаль, нет напитков цвета морской воды на глубине восьмисот саженей, когда стоит мертвый штиль, и солнце палит почти отвесно, и море кишит планктоном.

– Что? – спросила Умница Лил.

– Ничего. Давай пить эту мелководную жижу.

– Том, что с тобой такое? Что-нибудь не ладится?

– Нет.

– Ты сегодня ужасно грустный и как будто чуть-чуть постарел.

– Это от северного ветра.

– Но ты всегда говорил, что северный ветер бодрит тебя и придает тебе силы. Как мы часто любились с тобой оттого, что дул северный ветер.

– Очень часто.

– Ты всегда хвалил северный ветер, и ты купил мне вот это пальто носить, когда он задует.

– Что ж, пальто красивое.

– Я бы его уже десять раз могла продать, – сказала Умница Лил. – Ты даже не представляешь, сколько на него было охотниц.

– Сегодня подходящая для него погода.

– Развеселись, Том. Ты же всегда такой веселый, когда выпьешь. Допей свой стакан и закажи еще.

– Это нельзя пить быстро, лоб заболит.

– Ну, тяни медленно, глоток за глотком. А я, пожалуй, выпью еще один highbolito.

Она сама приготовила себе хайболл, взяв бутылку, заранее поставленную перед ней Серафином, и Томас Хадсон посмотрел и сказал:

– Ну что это за питье – одна пресная вода. И цвет такой, как у воды в реке Файрход до слияния с Гиббоном, от которого образуется Мэдисон. Долей еще виски, тогда хоть получится цвет той речушки, что впадает в Медвежью реку у кедровой рощи за Ваб-Ми-Ми.

– Какое смешное название «Ваб-Ми-Ми», – сказала она. – А что оно означает?

– Не знаю, – ответил он. – Просто так называется индейский поселок. Я, наверно, когда-то знал, как перевести, да забыл. Это на языке оджибвеев.

– Расскажи мне про индейцев, – попросила Умница Лил. – Про индейцев даже интереснее, чем про психов.

– Здесь, на побережье, индейцев немало. Только эти индейцы – поморяне, они больше рыбаки и угольщики.

– Про кубинских индейцев ты мне не рассказывай. Они все mulatos46.

– Нет, это неверно. Среди них есть и чистокровные индейцы. Их предков привезли сюда, наверно, пленниками с Юкатана.

– Не люблю yucatecos47.

– А я люблю. Даже очень.

– Расскажи лучше про Ваб-Ми-Ми. Это на Дальнем Западе?

– Нет, это на Севере. Недалеко от Канады.

– В Канаде я была. Ездила раз в Монреаль на экскурсионном пароходе. Но шел дождь, и ничего не было видно, и мы в тот же вечер уехали поездом обратно в Нью-Йорк.

– И все время, что вы плыли, шел дождь?

– Не переставая. А пока мы еще не вошли в устье реки, был туман и временами шел снег. Нет уж, бог с ней, с Канадой. Расскажи про Ваб-Ми-Ми.

– Это был небольшой городок с лесопилкой на берегу реки. Прямо через городок проходила железная дорога, и у самого полотна громоздились кучи опилок. На реке была устроена запань, и речное русло было на несколько миль запружено бревнами. Как-то раз я там ловил рыбу, вздумал перейти с удочкой на другой берег и ползком стал перебираться с бревна на бревно. Вдруг одно бревно подо мной повернулось, и я очутился в воде. А когда я хотел выкарабкаться, оказалось, что надо мной сплошной бревенчатый свод. Сколько я ни шарил руками в темноте в поисках щели или просвета, мои пальцы встречали только древесную кору. Нигде не было такого места, чтобы можно было раздвинуть два бревна и пролезть между ними.

– Что же ты стал делать?

– Утонул.

– Ой, не шути так, – сказала она. – Скорей расскажи, что ты сделал.

– Я сразу же понял, что медлить нельзя. Стал пядь за пядью ощупывать ближайшее бревно, пока не нащупал то место, где оно прижималось к соседнему. Тогда я уперся обеими руками и до тех пор подталкивал его кверху, пока бревна чуть-чуть не разошлись. Я быстро просунул в просвет кисти рук, потом предплечья и локти и, уже работая локтями, развел бревна настолько, что смог высунуть голову и выпростать руки до самых плеч. Долго я лежал между двумя бревнами, обняв их руками и чувствуя, как нежно я их люблю. От бревен вода в реке казалась коричневой. А в речушке, впадающей неподалеку, она была такого цвета, как то, что ты сейчас пьешь.

– Мне бы ни за что не раздвинуть этих бревен.

– Я и сам не надеялся, что смогу их раздвинуть.

– Сколько времени ты пробыл под водой?

– Не знаю. Знаю только, что я очень долго лежал между бревнами, отдыхая, прежде чем решился действовать дальше.

– Этот рассказ мне нравится. Но после него меня будут мучить кошмары. Расскажи мне что-нибудь веселое, Том.

– Хорошо, – сказал он. – Дай подумать.

– Нет. Рассказывай сразу, не задумывайся.

– Хорошо, – сказал Томас Хадсон. – Когда Том-младший был еще совсем маленький…

– Que muchacho mas guapo!48 – перебила его Умница Лил. – Que noticias tienes de el?49

– Muy buenas50.

– Me alegro51, – сказала Умница Лил, и при мысли о Томе-младшем, о летчике, глаза у нее наполнились слезами. – Sierapre tengo su fotografia en uniforme con el sagrado corazon de Jesus arriba de la fotografia y al lado la virgen del Cobre.52

– Ты свято веришь в богоматерь дель Кобре?

– Верю. Слепо верю.

– Вот и продолжай верить.

– Она денно и нощно заботится о Томе.

– Прекрасно, – сказал Томас Хадсон. – Серафин, еще одну двойную порцию, пожалуйста. Ну, так хочешь слушать веселую историю?

– Да, пожалуйста, – сказала Умница Лил. – Прошу тебя, расскажи что-нибудь веселое. А то мне опять стало грустно.

– Это веселая история, – сказал Томас Хадсон. – Когда мы в первый раз поехали с Томом в Европу, ему исполнилось всего три месяца, а пароходишко был древний, маленький, тихоходный, и море большей частью было бурное. На пароходе пахло трюмной водой и машинным маслом, и медью иллюминаторов, покрытых смазкой, и lavabos53, и дезинфекцией – большими розовыми лепешками, которые клали в писсуары…

– Pues54, что-то не очень весело.

– Si, mujer55. Ни черта ты не понимаешь. Это веселая история, очень веселая. Так, продолжаю. Кроме того, на нашем пароходе пахло ванными, и ты должен был мыться в определенные часы, а не помоешься, тогда стюард при ванной будет презирать тебя; пахло горячей соленой водой, льющейся из медных кранов в кабине, и мокрой деревянной решеткой на полу, и накрахмаленной курткой стюарда. Кроме того, там пахло дешевой английской стряпней, что способна испортить человеку настроение, и потухшими окурками сигарет «Вудбайнз», «Плейерс» и «Голд флейкс» в курительной комнате и всюду, где их ни бросят. Там не было ни одного приятного запаха, а ты ведь знаешь, что от англичан – и от мужчин и от женщин – идет специфический дух, они сами его чувствуют, как негры чувствуют наш запах, и поэтому им надо очень часто мыться. От коровы, когда она дыхнет на тебя, пахнет сладко, а вот от англичан – нет. И курение им не помогает, трубка может только добавить кое-что к их запаху. Правда, твид у них пахнет хорошо, и кожаная обувь, и седельное снаряжение тоже хорошо пахнет. Но на пароходе седельного снаряжения не бывает, а твид пропитан вонью потухшей трубки. Единственный приятный запах на этом пароходе можно было почувствовать, уткнувшись носом в высокий стакан с сухим искристым девонским сидром. Сидр пах замечательно, и я утыкался в него носом по мере своих возможностей. Иногда даже превышая их.

– Pues. Вот это уже немножко повеселее.

– А сейчас пойдет самое веселое. Наша каюта была расположена низко – чуть выше уровня воды, так что иллюминатор приходилось держать закрытым. В него было видно, как вода мчится мимо и какой плотной зеленой стеной кидается она на стекло. Мы связали наши кофры и чемоданы и устроили из них заграждение у койки, чтобы Том не падал, а когда приходили проверить его, он каждый раз встречал нас смехом, если, конечно, не спал.

– Трехмесячный и уже смеялся?

– Он всегда смеялся. Я не помню, чтобы Том когда-нибудь плакал в младенчестве.

– Que muchacho mas lindo y mas guapo!56

– Да, – сказал Томас Хадсон. – Рассказать тебе еще одну веселую историю о нем?

– Почему ты разошелся с его очаровательной матерью?

– Вышло такое странное стечение обстоятельств. Ну так как, хочешь еще одну веселую историю?

– Да. Только чтобы в ней было поменьше запахов.

– Вот этот замороженный дайкири, так хорошо взбитый, похож на волну, когда нос парохода, делающего по тридцать узлов, вспарывает ее и она разваливается на две стороны. А что, если б замороженный дайкири еще и фосфоресцировал?

– Добавь в него фосфора. Только, по-моему, это будет вредно. У нас на Кубе бывает, что люди совершают самоубийство, наевшись спичечных фосфорных головок.

– И выпив tinte rapido. А что это такое «быстрые чернила»?

– Это такая жидкость, ею красят обувь в черный цвет. Но девушки – те, кому не повезло в любви или кого обманули женихи, сделав с ними нехорошее и так и не женившись на них, чаще всего обливаются спиртом и поджигают себя. Это классический способ самоубийства.

– Да, знаю, – сказал Томас Хадсон. – Auto da fe.

– Это уж наверняка, – сказала Умница Лил. – При этом не выживешь. Вся голова в ожогах, и обычно ожоги и по всему телу. Быстрые чернила – это чаще всего просто красивый жест. Йод au fond57 тоже чаще всего красивый жест.

– О чем это вы, упыри, тут болтаете? – спросил бармен Серафин.

– О самоубийствах.

– Hay mucho58, – сказал Серафин. – Особенно среди бедного люда. Я не припомню, чтобы кто-нибудь из богатых кубинцев кончал с собой. А ты?

– А я помню, – сказала Умница Лил. – Было несколько таких случаев. И все хорошие люди.

– Уж ты запомнишь что надо и что не надо, – сказал Серафин. – Сеньор Томас, а вы не хотите заесть чем-нибудь свой дайкири? Un poco de pescado? Puerco frito?59 Закуски?

– Si, – сказал Томас Хадсон. – Давайте, что у вас найдется.

Серафин поставил перед ним блюдо с хрустящими коричневыми ломтиками жареной свинины и блюдо с красным снеппером, запеченным в тесте так, что розоватокрасная кожица его была покрыта желтой корочкой, а под ней белела нежная мякоть. Серафин был рослый малый, не очень-то церемонный на язык, и ступал он тоже не церемонясь, потому что носил башмаки на деревянной подошве, постукивающие на мокром полу за стойкой, где всегда было что-нибудь расплескано.

– Холодное мясо подать?

– Нет. Хватит с него.

– Бери все, что ни предложат, Том, – сказала Умница Лил. – Ты же знаешь здешние порядки.

Про этот бар было известно, что даровыми коктейлями тут не угощают. Зато гости могли получать бесплатную горячую закуску, куда входили не только жареная рыба и свинина, но и кусочки жареного мяса и гренки с сыром и ветчиной. Кроме того, бармены смешивали коктейли в огромных миксерах, и после разлива там всегда оставалось по меньшей мере еще порции полторы.

– Теперь тебе не так грустно? – спросила Умница Лил.

– Да.

– Скажи мне, Том. Что тебя так огорчает?

– El mundo entero60.

– А кого же не огорчает то, что творится во всем мире? И день ото дня все хуже и хуже. Но нельзя же только и делать, что сокрушаться из-за этого.

– Законом это не преследуется.

– А зачем законы, мы сами понимаем, что хорошо, что плохо.

Дискуссии с Умницей Лил на этические темы не совсем то, что мне требуется, подумал Томас Хадсон. А что тебе, дьяволу, требуется? Тебе требовалось как следует напиться, и ты, вероятно, уже пьян, хоть и не замечаешь этого. Того, что тебе нужно, ты получить не можешь, и твои желания никогда больше не исполнятся. Но ведь есть различные паллиативы, вот и воспользуйся ими. Действуй, Хадсон. Действуй.

– Voy a tomar otro de estos grandes sin azucar61, – сказал он Серафину.

– En seguida, don Tomas62, – сказал Серафин. – Вы что, хотите перекрыть свой же рекорд?

– Нет. Я просто пью, и пью спокойно.

– Когда ставили рекорд, вы тоже пили спокойно, – сказал Серафин. – Спокойно и мужественно, с утра и до вечера. И вышли отсюда на своих на двоих.

– Плевал я на свой рекорд.

– Имеете шанс побить его, если будете много пить и мало закусывать, – сказал ему Серафин. – Тогда шансы у вас есть.

– Том, побей рекорд, – сказала Умница Лил. – Я буду свидетельницей.

– Не нужны ему свидетели, – сказал Серафин. – Я свидетель. А кончу смену, передам счет Константе. Помните тот день, когда вы поставили рекорд? Так вот вы уже сейчас его перекрыли.

– Плевал я на свой рекорд.

– Вы в хорошей форме, пьете отлично, без перерывов, и пока на вас ничего не сказывается.

– К матери мой рекорд.

– Ладно. Como usted quiere63. Счет я веду на всякий случай, вдруг вы передумаете.

– Со счета он не собьется, – сказала Умница Лил. – Чеки-то у него с копиями.

– Тебе что нужно, женщина? Тебе нужен настоящий рекорд или фиговый?

– Ни то и ни другое. Я хочу highbolito con agua mineral.

– Como siempre64, – сказал Серафин.

– Я коньяк тоже пью.

– Мне бы лучше не видать, как ты пьешь коньяк.

– Знаешь, Том, я однажды, когда садилась в трамвай, упала и чуть не погибла.

– Бедная Лил, – сказал Серафин. – Какая у тебя жизнь – полная опасностей и всяких переживаний!

– Уж лучше твоей – с утра до вечера стоишь за стойкой в деревянных башмаках и угождаешь пьяницам.

– Это моя работа, – сказал Серафин. – А угождать таким выдающимся пьяницам, как ты, для меня большая честь.

В бар вошел Генри Вуд. Он стал рядом с Хадсоном – высокий, весь потный, взволнованный переменой в ранее принятых планах. Что может доставить ему большее удовольствие, подумал Томас Хадсон, чем внезапное изменение планов!

– Мы едем к Альфреду в его «Дом греха», – сказал Генри. – Хочешь с нами, Том?

– Вилли ждет тебя в «Баскском баре».

– Пожалуй, на этот раз Вилли нам брать незачем.

– Тогда так и скажи ему.

– Хорошо, я ему позвоню. А ты поедешь, Том? Будет очень весело.

– Тебе надо бы поесть.

– Я закажу себе большой сытный обед. Ну, как твои дела?

– Мои дела хорошо, – сказал Томас Хадсон. – Отлично.

– Будешь перекрывать свой рекорд?

– Нет.

– Вечером увидимся?

– Вряд ли.

– Если хочешь, я приеду и переночую у тебя.

– Нет. Развлекайся. Только поешь чего-нибудь.

– Я закажу себе великолепный обед. Даю честное слово.

– Не забудь позвонить Вилли.

– Вилли я позвоню. Можешь не беспокоиться.

– А где у Альфреда этот «Дом греха»?

– У него великолепно. Дом смотрит на гавань, хорошо обставлен, и вообще там замечательно.

– Я спрашиваю адрес.

– Адреса я не знаю, но я передам с Вилли.

– Ты не думаешь, что Вилли обидится?

– А что поделаешь, Том? Не могу я пригласить его туда. Ты знаешь, как я люблю Вилли. Но есть места, куда я не могу таскать его за собой. Ты знаешь это не хуже меня.

– Ладно. Только не забудь позвонить ему.

– Честное слово, позвоню. И даю слово, что закажу себе шикарный обед.

Он улыбнулся, похлопал Умницу Лил по плечу и вышел. Для такого гиганта походка у него была удивительно красивая.

– А какие у него девочки в «Доме греха»? – спросил Томас Хадсон Умницу Лил.

– Да нет их, все разбежались, – сказала Умница Лил. – Там есть нечего. И выпивки, по-моему, тоже маловато. Куда ты поедешь – туда или, может, ко мне?

– К тебе, – сказал Томас Хадсон. – Но попозже.

– Расскажи мне еще что-нибудь веселое.

– Хорошо. Но о чем?

– Серафин, – сказала Лил. – Дай Томасу еще одну порцию двойного замороженного, без сахара. Tengo todavia mi highbolito65. – Потом, обратившись к Томасу Хадсону: – Вспомни, когда тебе жилось всего веселее. Только чтобы без запахов.

– Без запахов не обойдется, – сказал Томас Хадсон. Он смотрел, как Генри Вуд прошел через площадь и сел а спортивную машину очень богатого сахарного плантатора по имени Альфред. Генри Вуд был слишком громоздкий для такой машины. Громоздкость ему во всем мешает, подумал Томас Хадсон. Но есть кое-какие дела, где она не помеха. Нет, сказал он себе. Сегодня же у тебя свободный день. Пользуйся своим свободным днем. – О чем же тебе рассказать?

– О том, о чем я тебя просила.

Он смотрел, как Серафин наклоняет миксер над высоким бокалом и как шапка дайкири завитками переливается через его край на стойку. Серафин надел на бокал снизу картонный кружок, и Томас Хадсон поднял его – тяжелый, холодный – за тонкую ножку и сделал большой глоток, и, прежде чем проглотить, задержал дайкири во рту, холодя им язык и зубы.

– Хорошо, – сказал он. – Самые веселые дни в моей жизни были те, когда я мальчишкой просыпался утром, и мне не надо было идти в школу, и не надо было работать. По утрам я всегда просыпался очень голодным и чувствовал запах росы на траве и слышал, как ветер шумит в верхушках деревьев, если было ветрено, а если ветра не было, тогда я слышал лесную тишину и покой озера и ловил первые утренние звуки. Первым звуком иногда был полет зимородка над водой, такой спокойной, что его отражение скользило по ней, а он летел и стрекотал на лету. Иногда это цокала белка на дереве около дома, подергивая хвостом в такт своему цоканью. Часто это был голос ржанки, доносившийся с холмов. И всякий раз, когда я просыпался и слышал первые утренние звуки, хотел есть и вспоминал, что ни идти в школу, ни работать не надо, мне было так хорошо, как никогда больше не бывало.


Дата добавления: 2015-08-18; просмотров: 59 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Часть первая 6 страница | Часть первая 7 страница | Часть первая 8 страница | Часть первая 9 страница | Часть первая 10 страница | Часть первая 11 страница | Часть первая 12 страница | Часть вторая 1 страница | Часть вторая 2 страница | Часть вторая 3 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Часть вторая 4 страница| Часть вторая 6 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.046 сек.)