Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Царский пир

Читайте также:
  1. Аксель Иванович Берг, человек и коэффициент, или сказ о том, как царский офицер заместителем министра обороны советского союза стал.
  2. Беседа 23. Как царский и многоценный бисер могут носит только родившиеся от царского семени: так и небесный бисер можно носить только Божиим чадам.
  3. Входящие в чертог царский
  4. Как царский и многоценный бисер могут носит только родившиеся от царского семени: так и небесный бисер можно носить только Божиим чадам
  5. Лекция IV. Рыцарский роман.
  6. Рим в царский период. VIII-VI вв. до н.э
  7. ЦАРСКИЙ ПЕРИОД В РИМЕ

Княжна была замечена всеми – не только ближними боярами самодержца, но и нищими, которых она щедро забрасывала серебряными монетами, как и жирной грязью, летящей из-под копыт холеного жеребца. Черкешенка Кученей была в Москве единственной бабой, которой бояре кланялись так же низко, как и государю. Привыкшая к почитанию, она, не задумываясь, обрушивала плеть на шапки бояр, заметив к себе хотя бы малейшее непочтение.

Иван Васильевич уже был наслышан о черкешенке. Князь Вяземский рассказывал о том, как Кученей почти всюду появляется в обществе своего отца, что старый Темрюк в своих заботах напоминает клушку, пестующую единственного цыпленка. В присутствии дочери он становится суетлив и нежен.

Темрюк приехал в Москву в сопровождении большой свиты: многих родственников и приближенной знати. Старший князь Кабарды прибыл в столицу русского государства не для того, чтобы вымаливать помощи, а затем, чтобы заключить союз с таким же сильным государем, каким был сам. Оба господина устали от воинственного крымского хана, а союз черкесских племен и Москвы мог втиснуть Девлет-Гирея на каменистый полуостров, как пробку в узенькое горлышко кувшина.

В этот раз князь Темрюк явился без дочери.

Иван предложил ему место по правую руку от себя. По левую руку от царя сидели польские послы, которые вправе были рассчитывать на более радушный прием русского князя, и надменно посматривали на седого Темрюка. Паны считали его подданным крымского хана, который, в свою очередь, во многом зависел от польского короля, выплачивая ему ежегодную дань. Послам объявили, что этот пир дан в их честь, – уж очень князь Иван хотел обручиться с Екатериной, и поляки ни с кем не собирались делить почет. Однако о подлинной причине торжества знали немногие – самодержец желал увидеть черкесскую княжну, и когда Темрюк появился без дочери, царь не смог сдержать разочарования:

– Дочки я твоей не вижу, князь. Или не пожелал ее на царские очи представить? Уж не медведь я какой, не съел бы! Далека была Кабарда, но вести о похотливом русском царе птицы приносили на своих крыльях и в этот край: Темрюк знал, что царь Иван держал в своих покоях девок, которые в численности едва ли уступают гарему турецкого султана Сулеймана, что девки пляшут перед Иваном, как это делают наложницы восточных правителей, что своих незаконнорожденных младенцев царь однажды побросал в городской ров. Не такого мужа желал он для любимой дочери.

Повернул голову черкесский князь. Взгляды государей столкнулись, как, бывает, сталкиваются в небе грозовые тучи, высекая яростные молнии.

– Княжна отдыхает, в другой раз покажу.

– Ты уж меня не обмани, князь. Говорят, дочку ты родил красы неописуемой.

– Она и вправду красива, – слегка наклонил голову Темрюк. Спина его при этом оставалась совершенно прямой, словно вместо хребта у князя была нагайка. – Сейчас я говорю не как отец, а как мужчина. Трудно встретить женщину с более правильными чертами и более привлекательную, чем моя дочь.

Отец не смог скрыть чувства гордости, и Иван Васильевич заметил, что голос его при этом потеплел. Есть, оказывается, у князя в душе такая струна, которую при желании можно дернуть и извлечь нужные звуки.

– Есть ли у тебя еще дочери, князь? – лукаво вопрошал Иван Васильевич, заранее зная ответ.

– У меня десять сыновей, – выставил вперед растопыренные ладони Темрюк, – но дочь у меня единственная.

Голос черкеса совсем подтаял, струны в его душе излучали нежность.

– Ты, видно, очень счастлив, князь. Хорошо, когда на старости лет тебя утешает красавица дочь.

– Что правда, то правда, – качал головой Темрюк. – Я устал разнимать сыновей, которые способны умертвить друг друга из-за клочка земли. Я не знаю, что будет с Кабардой, когда Аллах надумает прибрать меня к себе. Они просто перережут друг друга! Совсем иное дело Кученей. В ее присутствии мое отцовское сердце отдыхает.

Стольники с глубокими поклонами подавали мед и вино. Старший князь Кабарды выказывал отменный аппетит, ел все, что подадут, а прожаренные ребрышки барана попросил еще раз.

Польские послы поедали угощения с меньшим аппетитом, и боярам казалось, что они опускают головы в тарелки лишь для того, чтобы обмакнуть усы в жирный соус. Их совершенно не интересовали яства – в польском королевстве они едали и не такое. А вот до зрелищ они были большие охотники, им не терпелось увидеть чудачества самодержца. Вправду ли он так безрассуден, как это представляет молва? Говорят, что он с шутами и с дворовыми девками пускается в пляс. Если это действительно так, то представление пропустить никак нельзя; оно должно быть куда интереснее, чем гастроли заезжих комедиантов.

Русский царь с харей на лице – это нечто! Будет что рассказать польскому королю.

Иван Васильевич был гостеприимным хозяином. Он поворачивался налево к польским послам и говорил о том, что непременно женится на Екатерине, что наслышан о ее красоте и целомудрии. И был бы счастлив прожить с ней в благочестии и супружеской верности. Послы улыбались и согласно покачивали головами, принимая из рук самодержца питие.

Потом Иван Васильевич поворачивался направо, к кабардинскому князю Темрюку, и снова говорил о том, что желал бы увидеть на приеме его дочь неписаной красоты. А если она придется ему по сердцу – женится на Кученей и тем самым покончит со своим холостым бесчестием. Старый Темрюк улыбнулся лестным словам самодержца, пил безмерно рейнское вино и не собирался хмелеть даже одним глазом. Он уже был согласен на этот союз с Москвой, будет от чего чесать затылок крымскому хану, да и турецкому султану Сулейману придется призадуматься.

Князь величественно поднял бокал, как если бы хотел произнести тост, но каждый был занят своим. Бояре, перебивая друг друга, делились впечатлениями о последней охоте на зайцев, а самый азартный из них, не замечая польских гостей и черкесского князя, приставил ладони к бритой макушке, изображая лопоухих. Окольничие держались степеннее и, поглядывая на бояр, среди которых были и их родители, больше нажимали на кушанья.

За столом сидели четыре женщины – матерые вдовы, которые после смерти мужей вынуждены были встать во главе боярских родов и обязаны теперь присутствовать на всех царских пирах. Пригляделся к ним князь Темрюк – пили они не меньше, чем бояре, и держались с таким достоинством, которому мог бы позавидовать иной князь.

Темрюк опрокинул в себя остатки рейнского вина, и тут же к нему подбежал стольник с кувшином в руках и наполнил бокал вновь до самых краев, а пролитые бордовые капли испачкали белую скатерть.

Иван Васильевич согнулся к самому уху Темрюка.

– Ты, князь, свою дочку покажи. Во дворце хочу ее видеть, – все более хмелел Иван Васильевич. – Вдов я! А мне супружница нужна, не положено мне по чину без жены быть. Так ведь и до срамоты можно докатиться. Если люба мне будет... вот тебе крест, женюсь! – яростно божился Иван Васильевич.

– Хорошо, – чуть наклонил голову князь Темрюк, – будет она во дворце.

Пир вопреки ожиданию польских послов проходил благочинно – не было даже обычных плясуний, которыми Иван Васильевич привык развлекать именитых гостей. Хотел было Федька Басманов выпустить шутих, уже кликать начал, да Иван Васильевич так на него цыкнул, что у того язык к небу прилип, и долго государев любимец не мог размочить его огуречным рассолом.

В самом конце царь повелел позвать гусельников. Потеснились бояре, и старцы сели прямо между ними. Поначалу музыка была дрянной, домрачеи сбивались с обычного лада, два раза рвались струны. Но потом боярин Вяземский распорядился, чтобы музыкантам поднесли винца, и, когда гусельники распили братину, одну на всех, в музыке появилась слаженность, а самый старый гусельник затянул песню, удивив всех присутствующих сочным и на редкость юным голосом, который никак не подходил к его длинной и седой бороде.

Песня увлекла всех. И скоро ее пели бояре, окольничие, орали бабы, да так, что от натуги лица сделались багровыми. Серьезными оставались лишь стольники: они сновали между столами, напоминая уток, скользящих по водной глади. И целый выводок отроков по команде окольничего уносил опустевшие гусятницы и стаканы, а следом спешила другая стайка молодцев, держа перед собой подносы с блюдами, на которых горкой выложены маринованный горошек, малосольные огурцы и заячьи потроха.

Стольники действовали на редкость слаженно, их отточенные движения больше напоминали высокую ноту, взятую искусным певчим, – важно дотянуть ее до конца, нигде не сбившись. Кравчие ловко наливали в стаканы вина, подкладывали ложками икру в опустевшие блюда. У ближних бояр стояли по два дворянина, которые мгновенно подмечали малейшее желание вельмож и накладывали, накладывали, накладывали.

Иван Васильевич поманил Федора Сукина, тот приблизился к самодержцу мелким шажком. Так вороватый пес подступает к строгому хозяину, опасаясь получить очередной пинок. Прижмет уши к голове и со страхом ожидает, когда обожжет его горячая плеть.

Государь вопреки ожиданию был ласков, налил холопу полную братину и повелел выпить до капли. А братина бездонная такая, что может поспорить с глубоким колодцем, – то, что полагалось пить всему столу, окольничий Федор Иванович должен был вылакать один. От государевых подарков не отказываются, главное, чтобы хватило силы после поблагодарить царя и устоять при этом на ногах, а там уж челядь не даст пропасть, отведет к дому.

Федор Сукин приложился к братине и пил вино, как странник, истомленный жаждой. Поначалу бояре дружно считали глотки, а потом сбились и восторженно наблюдали за тем, как неустанно вверх-вниз бегал острый кадык. То же проделывают заплечных дел мастера со спесивым и несговорчивым узником, уготовив пытку питием. Разница состояла лишь в том, что окольничий Сукин Федор Иванович мучил себя собственноручно, а черные глаза государя были куда страшнее плетей и прилюдного позора. Справился окольничий, хотя раскачало его вино, да так крепко, что едва устоял.

– Спасибо, государь, за честь, благодарствую, что уважил. А вино у тебя такое, что и с сахаром сравнить трудно, – на удивление трезвым голосом произнес Сукин.

Иван Васильевич только хмыкнул: знал, кого в послы назначить, – и за столом чинно восседает, а если выпьет ведро вина, то все равно не окосеет.

Государь поманил Федора пальцем и, когда тот приблизился к нему послушной собачонкой, сказал в самое лицо:

– Обратно в Польшу поедешь. И чтобы на сей раз без Екатерины не возвращался. Как добудешь мне принцессу, так боярином сделаю! Да еще имение в вечное пользование отдам. А теперь ступай от меня, холоп, а то сивухой от тебя разит, как от квасника!

Видно, ведро вина все же подействовало на крепкую голову окольничего, он никак не желал уходить и, приложив обе руки к груди, пылко прошептал:

– Государь Иван Васильевич, позволь к ручке твоей приложиться, допусти до своей милости, только об этом и мечтал, когда от латинян возвращался.

Иван Васильевич поднял руку и подставил безымянный палец с огромным изумрудом под пухлые губы окольничего.

Польские послы покинули пир явно разочарованные. Иван Васильевич держался до неприличия благочинно: ни словом матерным, ни делом пакостным не давал повода к дальнейшим пересудам. Однако шляхтичи собирались задержаться в Москве надолго, и надежда сохранялась – наверняка русский князь еще выкинет такое, что вся Европа со смеху надорвет животы.

Иван Васильевич только кивнул на прощание и позабыл о своих знаменитых гостях.

Черкесский князь тоже пожелал уйти и одним движением бровей заставил подняться череду вельмож, которые послушно последовали за Темрюком в Сенную комнату.

Бесчисленное количество выпитого ослабило русского самодержца, но не настолько, чтобы он не смог подняться. Оперся кулаками о стол Иван Васильевич, оглядел хмельной стол и решил выйти в круг. Если поднялся, так отчего же не сплясать! Государь танцевал лихо, вызывая зависть у дворовых плясунов: он выламывал коленца, кружился волчком и так выбрасывал ноги в стороны, что, казалось, хотел отделаться от наступающей нечисти. С государя обильно лил пот, борода и волосья намокли, и когда он тряс головой, то щедрой влагой орошал пьяные лица бояр, столпившихся вокруг, чтобы увидеть государеву забаву.

Рано ушли польские послы, не пожалели бы они кошелей, туго набитых золотом, чтобы увидеть чудачество самодержца. А когда наконец хмель улетучился вместе с последней выступившей каплей пота, Иван Васильевич дал отдых ногам, шумно плюхнулся в любимое кресло.

– Вяземский! Князь, иди сюда!

Князь Вяземский Афанасий Иванович ведал царским Оружейным приказом. Хозяйство у него было большое и хлопотное. Один Пушечный двор давал столько забот, что хватило бы на целый приказ. Он подбирал мастеров и старался в жалованье не обидеть ценнейших. В последнее время разрывало пушки от порохового заряда, и осколки меди калечили и убивали пищальников. Трудно здесь было дознаться до правды: не то стрельцы виноваты, не то мастеровые чего-то напутали.

Дважды Вяземский чинил сыск. С пристрастием дознавался у подмастерьев – не подмешано ли чего в металл, не было ли заговоров, которые повредили литейному делу? Те шалели от боли, когда дыба выворачивала суставы; теряли сознание, когда огонь выедал внутренности, но никто из них не смел оговорить именитых мастеров. Князь Вяземский выведывал правду у шептунов и ябед, которых рассадил в Оружейном приказе. Однако они тоже не желали брать на душу грех и оговаривать ремесленников.

Оружейные мастера были люди спесивые, знали цену своему делу и с прочими дворянами держались так же чинно, как боярин с поднадоевшей челядью. И когда Афанасий Вяземский пришел на Пушечный двор без обычного сопровождения, состоящего, как правило, из кичливых рынд и премудрых дьяков, не в золотом кафтане, в котором привычно было заседать в Думе, а в обычной сорочке и портках, в которых можно и под котел заглянуть и кусок плавленой меди в руках подержать, мастера разулыбались – такой боярин им понятнее. И нечего у шептунов правды допытываться – ты к пушкарям подойди, так они сами тебе обо всем расскажут, ежели с душой пришел.

В этот раз на Пушечном дворе Вяземский пробыл целый день. Князь заглядывал во все углы, не боясь запачкать колен; интересовался, как раздувают огонь, и, нагнувшись, с удовольствием наблюдал за тем, как правленая, дышащая жаром медь разливается по формам. На Пушечном дворе отливалась мощь русского воинства, и боярин Вяземский не без честолюбия размышлял о том, что он глава Оружейного приказа.

С дюжину пушек проверили на прочность. Две из них разлетелись так, что переломали дубовые щиты, за которыми укрылись мастера, и будь доски потоньше, то одними увечьями не обошлось бы. Вяземский оглядел медные осколки, которые подобно клещам впивались в сочную мякоть дуба, и спросил:

– Много такого?

– Хватает, Афанасий Иванович, – был ответ старшего мастера, – на той неделе тройной заряд уложили, так половину пищалей разметало. А это ничего: три пушки только не удались. На жерлах махонькие трещины были, потому и разметало.

Знахарства на Пушечном дворе Афанасий Иванович не выведал: никто в огненную медь не швырял болотных жаб, не наговаривал диковинных слов на черной книге, не подсыпал гнилого сора в красное пламя и не плевал по сторонам, чтобы нанести порчу государеву двору, – все шло как обычно, а пушки взрывались, трескались и ломались. Словно мастера подзабыли свое ремесло, а может, усердие, коим некогда славился Пушечный двор еще при великом князе Иване Васильевиче, на убыль пошло. Ведь раньше как бывало: лили пищали большие и малые, да так споро, что эта работа напоминала пекарню, из печей которой искусные повара то и дело доставали по караваю хлеба. А сейчас что ни пушка, так изъян, и перед государем признаться страшно – суров настолько, что может плетей надавать, а то и в башню упрятать. Никогда не знаешь, что от царя ожидать: не то милости, не то опалы горькой.

Вот потому князь Вяземский тщательно вникал во все, что происходило на Пушечном дворе, стараясь не пропустить ни одну малость – будь то плавление руды или изготовление форм. За последний час он уже в двух местах разодрал порты, но совсем не обращал на это внимания. Будет куда хуже, если государь велит изодрать тело.

Старший мастеровой уже не улыбался, когда князь Вяземский, не особенно заботясь о чистоте лица, заглядывал в печи и определял исправность меди по чистоте звона.

– Ты, боярин, зря нас винишь в злом умысле. Мы делаем все, что можем. Это ведь не всегда от нас зависит. Медь не та! Вот потому и порча. Для колоколов она в самый раз будет, добавил серебра для звона, вот она и загудит. А пушки лить, это совсем другое дело, – хмурясь, говорил мастеровой. – Такой меди у нас нет, была да вся ушла! – разводил руками мастер. – С Урала надо везти, к Строгановым ехать! Вот та в самый раз будет. Тут как-то иноземцы медь на стругах привезли, так мы ее всю скупили. Вот из нее хорошие пушки вышли. Ни одна не взорвалась! А ты все на мастеров валишь. Отсылай, боярин, людей на Урал, пускай оттуда руду везут.

Легко молвить: «На Урал!» Здесь казна должна поднапрячься. Государю об том решать, и Афанасий Иванович подумал, что непременно передаст царю слова мастерового.

Лить пушки – дело хлопотное, а казне бывает расход огромный. Особенно это касалось ручных пищалей – только одна из десяти могла палить, а если и палила – пущенная пуля в цель не попадала: свинец, подобно птицам, отпущенным на волю, взмывал высоко в небо или, наоборот, зарывался в землю, словно крот, и только некоторые из пуль поражали мишень.

Не было на Пушечном дворе искусных мастеров, которые могли бы лить ружья. Здесь нужно не только тонкое умение обогащать руду, лить медь, придавать ей форму, но нечто большее, что можно назвать даром свыше. Это как талант предсказывать погоду или петь былины, не сфальшивив при этом ни разу.

Работали на Пушечном дворе два таких мастера: отец и сын. Выливали ручные пищали так, что лучше немецких будут. Да несколько лет назад прошла по Руси черная язва и побила обоих. Так и ушли пушкари в землю, не успев ни с кем поделиться секретом.

Поэтому ручные пищали Иван Васильевич повелел покупать за границей. Ему по вкусу были ружья польских и немецких мастеров, которые умели украшать стволы змейками и диковинными веточками. Держать в руках такое творение – радость одна.

А баловаться ручными пищалями любили все: от стольника до самого государя.

Если и лили мастера ручные пищали, то делали это тайком и больше из зависти к иноземным умельцам, которые сумели превзойти их в искусстве. В прошлом году уличили такого мастерового и за самоуправство посадили перед Пушечным двором в колодки, где он целый месяц набирался разуму.

Но Пушечный двор – только часть огромного хозяйства, которым распоряжался Афанасий Вяземский, а здесь еще и склады, куда свозились готовые пушки, и печи плавильные. Во все нужно вникнуть и понять, чтобы лукавства никакого не было.

В прошлом месяце тысячу пищалей из Варшавы посыльные доставили, так на трех дюжинах трещины нашли. Малость эдакая, толщиной с волосок, однако после третьего выстрела ствол напоминает распустившийся бутон.

Высекли всех, а старшего признали в злом умысле. Его судьбу решал боярин Вяземский.

– Стало быть, не усмотрел? – хмуро поинтересовался Афанасий Иванович.

– Не усмотрел, боярин, не усмотрел. Где же там усмотришь, ежели на словах одно, а на деле совсем иное выходит? Бес меня с разума свел!

– Бес, говоришь? А может, не бес, может девки попутали? Мне сказывали, что ты из кабаков не выходил и на гулящих девок государево добро тратил. Видно, не нужны тебе глаза, если порчу ружей не усмотрел. Кликните палачей, пускай выковыряют холопу очи.

Набежали заплечных дел мастера, скрутили пушкаря, и под страшный ор на земляной пол выпали два скользких комка.

Афанасий Иванович был выходцем из древнейшего рода, предки которого владели вяземской землею. Сытый край. Богатый. Воткнул осенью лопату в чернозем, а весной она листочками взойдет. Некогда в волости князья были такие же безраздельные господа, как сейчас Иван Васильевич в стольном городе. Спину они держали прямо и перед старшим братом московским шапок не ломали. Бывало, и сами великие князья наведывались в гордую Вязьму для того, чтобы склонить хозяина удела на свою сторону. И не однажды от вяземских дружин зависел исход сечи. Но претерпели и немало обиды вяземские князья от московских, которые могли пройтись по смоленским землям разбойниками, разоряя зажиточные города.

Однако и вяземская земля не умела жить без лукавства, поскольку граничила с сильной Польшей и кичливой Литвой. А иначе нельзя – прахом пойдет нажитое.

Среди соседей вяземский народ слыл большим хитрецом, таким же был Афанасий Иванович Вяземский. Даже прищур глаз у князя особенный, будто располагал он таким секретом, от которого зависела если не судьба всемогущего самодержца, то, по крайней мере, окружавших его вельмож.

Князь был красив. Строен. Не брился наголо, как это заведено при московском дворе среди бояр, и редко ровнял свои пепельного цвета кудри, ниспадающие на его широкие плечи.

Род Вяземских не отличался многочисленностью, зато сиживал на лавках, занимая почетные места, совсем малым уступая в именитости Шуйским. И, едва попав в Думу, отрок Афанасий оттеснил на самый край скамьи бояр, которые служили еще отцу нынешнего самодержца. Князь горделиво посматривал на плешивые головы старцев и думал о том, что кровь Вяземских будет погуще, а потому и места им достаются познатнее.

Афанасий без боязни, не оглядываясь на премудрый опыт старых мужей, высказывал государю собственное суждение, ехидно ковыряя каждого старого сумасброда, возомнившего себя первым чином в Думе. Вяземский полюбился царю за едкую речь, которая, как перец, припекала спорщиков.

В окольничих князь задержался ненадолго, скоро Иван Васильевич поставил любимца боярином в Оружейный приказ. А страсть к оружию у Афанасия Ивановича была давняя, с той поры, когда он, будучи подростком, таскал ружья у подвыпивших стрельцов, а потом на реке, спрятавшись где-нибудь в густых камышах, выслеживал с ним осторожных выдр.

Афанасий состоял в окружении царя Ивана еще тогда, когда юный самодержец шастал по посадам со своей чумазой свитой и со смехом задирал девкам платья. Княжич был одним из самых горячих сторонников всех затей самодержца, вот потому, созрев для государевых дел, Иван Васильевич приблизил к себе князя Вяземского в числе первых.

Черкесскую княжну Афанасий заприметил куда раньше своего государя – это произошло, когда он выехал на Ордынскую дорогу травить зайца. Охота в этот день не удалась: собаки нагнали страху на трех русаков, да упустили их в кустах боярышника. День был бы потерян, если бы на дороге не появился отряд старшего князя Кабарды Темрюка. Старик ехал так горделиво, будто ему принадлежали не только вороной жеребец, поднимавший на дороге клубы пыли, а, по крайней мере, территория от Кавказских гор до Москвы.

Кученей обращала на себя внимание прямой осанкой и необычайной хрупкостью. Да тем, что держалась на лошади куда изящнее многих джигитов.

– Поди к Темрюку, скажи ему, что князь Вяземский к себе на постой зовет... ежели остаться на Татаровом дворе не хочет, – послал на дорогу Афанасий Иванович рынду. – И шапку скинь. – Князь не отрывал глаз от юной черкешенки. – Почтение окажи, по-иному Темрюк слушать тебя не пожелает. Горд шибко!

Отрок вернулся быстро, лихо осадил рядом с князем коня, едва не разодрав удилами чуткие брыли[63]. Тряхнул головой жеребец от боли и простил непутевому рынде.

– Князь согласен, Афанасий Иванович.

– Вот и ладно, веди его в мой терем, – улыбнулся боярин, предвкушая нескучные денечки.

Ожидания оправдали себя сполна.

Афанасий Иванович выделил для черкешенки несколько комнат. Неделю они встречались только в коридорах, во дворе и во время ужина, а потом князь Вяземский не выдержал – проник к девице через потайные покои. Юная княжна увидела Афанасия с горящей свечой в руке. Она застыла, видно, думая о том, что так должен выглядеть бог: высокий, русоволосый, с серыми глазами. А когда Вяземский приблизился к юной красавице вплотную и ухватил крупными руками ее острые плечи, она не сумела оттолкнуть его. Разве можно обидеть божество!

Князь тешился с Кученей целую ночь: пропустил заутреню, проспал завтрак, а к обеду страсть загорелась с новой силой. Кученей была неутомима в любви и скоро высушила Афанасия так, что он стал пожухлым и вялым, словно осенний лист.

– Вот что, Афанасий, ты мне эту княжну черкесскую приведи! – строго наказал Иван Васильевич подоспевшему Вяземскому.

– Непросто это, государь. Ежели княжна не захочет, так никаким арканом не утащить. – Жаль Афанасию Ивановичу было делить такую девку, пускай даже с царем. – А что еще князь Темрюк скажет, если увидит, что дочь сильничаешь? Не простит! Войной такое сватовство может обернуться. А нам сейчас ссора никак не нужна. Насилу с Ливонией справляемся, а тут еще орды черкесов с юга нагрянут!

– Пожалуй, ты прав, князь, – согласился Иван Васильевич. – Пускай Темрюк дочь во дворце представит.


 


Дата добавления: 2015-08-05; просмотров: 72 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Самодержец в горе | Рейнский разлив | Божий суд | Женский монастырь | Государственные хлопоты | Случай с князем Репниным | Именитый сват | Хромец за работой | Неудачное посольство | Сытный двор |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Кученей| Последняя попытка Сукина

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.017 сек.)