Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Январь 1349 года — январь 1351 года 10 страница

Читайте также:
  1. I. 1. 1. Понятие Рѕ психологии 1 страница
  2. I. 1. 1. Понятие Рѕ психологии 2 страница
  3. I. 1. 1. Понятие Рѕ психологии 3 страница
  4. I. 1. 1. Понятие Рѕ психологии 4 страница
  5. I. Земля и Сверхправители 1 страница
  6. I. Земля и Сверхправители 2 страница
  7. I. Земля и Сверхправители 2 страница

— Ты не имеешь права здесь находиться. Я особо подчеркивала, что…

— Я искал тебя, — перебил ее Филемон.

Придется запирать двери. Хотя этот все равно найдет возможность не выполнять введенные ею правила. Настоятельница с трудом сдерживала ярость.

— Ты не там меня искал.

— Но ведь нашел.

Керис внимательно осмотрела беглеца — побрился, подстригся, надел новую рясу. С головы до пят он был теперь должностным лицом монастыря, уверенным и властным.

— Я говорила с сестрой Джоаной, — сказала Керис. — Она крайне взволнованна.

— Я тоже.

Вдруг настоятельница поняла, что хитрец сидит в большом кресле, а она стоит перед ним, будто просительница перед высоким чиновником. Как умело Филемон проделывает такие штуки. Аббатиса повысила голос:

— Если тебе нужны деньги, ты должен спрашивать у меня.

— Я помощник настоятеля!

— А я исполняю обязанности настоятеля, это выше. Поэтому прежде всего, разговаривая со мной, ты должен стоять!

Филемон вздрогнул, но быстро взял себя в руки. Унизительно медленно поднялся с кресла, и монахиня села на свое место. Наглеца это не смутило.

— Я так понимаю, что ты на братские деньги хочешь построить новую башню.

— Да, по приказу епископа.

Монах раздраженно поморщился. Филемон надеялся втереться в доверие к епископу и сделать его своим союзником против Керис. Он лебезил перед власть имущими с ребяческим постоянством. Так попал и в монастырь.

— Мне нужен доступ к монастырским деньгам. Это мое право. Братские деньги должны находиться в моем ведении.

— Последний раз, когда они находились в твоем ведении, ты их украл.

Беглец побледнел: эта стрела попала в яблочко.

— Просто смешно, — постарался скрыть смущение Филемон. — Аббат Годвин взял их, чтобы с ними ничего не случилось.

— Ну что ж, пока я исполняю обязанности аббата, никто не возьмет их, чтобы с ними ничего не случилось.

— Передай мне по крайней мере утварь. Она священна, к ней должны прикасаться священники, а не женщины.

— Прикосновения Томаса ее не оскверняют — брат выносит необходимое на службу и потом относит обратно в сокровищницу.

— Это не то, что…

Кое-что припомнив, Керис перебила:

— Кстати, ты не вернул всего, что взял.

— Но деньги…

— Утварь. Не хватает золотого подсвечника, пожертвованного гильдией свечников. Куда он делся?

Реакция Филемона ее удивила. Аббатиса ожидала, что он продолжит дерзить, но помощник настоятеля смутился:

— Он всегда находился в комнате аббата.

Настоятельница грозно свела брови.

— И что?

— Я хранил его отдельно.

Керис не поверила своим ушам.

— Иными словами, подсвечник до сих пор у тебя?

— Годвин просил меня присматривать за ним.

— И ты таскал его в Монмаут и бог знает куда еще?

— Таково было его желание.

Дикая, неправдоподобная басня, и Филемон это прекрасно понимал. Монах просто украл подсвечник.

— Так он у тебя?

Помощник аббата коротко кивнул. В этот момент вошел Томас.

— Вот ты где! — воскликнул он, увидев помощника настоятеля.

Керис попросила:

— Томас, поднимись наверх и обыщи комнату Филемона.

— А что искать?

— Утраченный золотой подсвечник.

— Не нужно искать. Он стоит на скамеечке для молитв.

Томас поднялся наверх, спустился с тяжелым подсвечником и передал его Керис. Настоятельница с интересом рассмотрела на основании имена двенадцати членов гильдии свечников, выгравированные крошечными буковками. Зачем он Филемону? Очевидно, не для продажи и не для переплавки: у него была куча времени, но беглец ничего не предпринял. Похоже, просто хотел иметь свой золотой подсвечник. Интересно, думала Керис, прохвост, наверное, смотрит на него, гладит, когда остается один. Она заметила в глазах Филемона слезы. Тот спросил:

— Вы его у меня отберете?

Какой глупый вопрос.

— Разумеется, — ответила настоятельница. — Он должен находиться в соборе, а не у тебя в комнате. Свечники пожертвовали его во славу Божью и для украшения церковных служб, а не для личного удовольствия одного монаха.

Филемон не возражал. Он был убит, но не раскаивался. Даже не понимал, что плохого в этом поступке. Горе стяжателя заключалось не в угрызениях совести, а в том, что у него отбирают подсвечник. Керис поняла, что чувство стыда ему вообще не знакомо.

— Я полагаю, это завершение диспута о твоем доступе к монастырским ценностям. Можешь идти.

Он вышел. Керис передала подсвечник Томасу:

— Отнеси его сестре Джоане, пусть уберет. Мы известим свечников, что их дар нашелся, и вынесем в ближайшее воскресенье.

Томас тоже ушел. Монахиня задумалась. Филемон ее ненавидит. И не стоит ломать голову почему: враги у него появлялись быстрее, чем друзья у коробейников. Но помощник настоятеля — беспощадный и совершенно бессовестный противник. Несомненно, он будет гадить при любой возможности. Его не переломить. И всякий раз после ее мелких побед злоба Филемона будет лишь расти. Но если она хотя бы раз позволит победить ему, прохвост взбунтуется по-настоящему. Предстояла кровавая битва, и Керис не видела выхода.

 

Бичующиеся вернулись субботним июньским вечером. Целительница в скриптории как раз засела за свою книгу. Она решила начать с того, как ухаживать за чумными, а затем перейти к менее страшным болезням. Написала про льняные маски, введенные ею в кингсбриджском госпитале, хотя трудно объяснить, зачем нужны маски, не обеспечивающие полной безопасности. Единственной реальной возможностью уберечься от чумы было уехать из города, пока она туда еще не добралась, и не возвращаться до окончания эпидемии, но большинство все равно никогда не сможет уехать. А про частичные меры предосторожности люди, верившие только в чудесные исцеления, как правило, и слышать не хотели. Ведь монахини в масках все-таки заражались чумой, хоть и реже. Керис решила сравнить льняную повязку со щитом. Щит не гарантирует, что воин выживет в бою, но, безусловно, служит некоторой защитой и ни один рыцарь не вступит в сражение без него. Она как раз писала этот фрагмент на новом листе пергамента, когда заслышала бичующихся и в ужасе застонала.

Барабаны гремели, как пьянчуга, потерявший равновесие в дровяном сарае, волынки — как дикий раненый зверь, колокола словно пародировали похороны. Настоятельница вышла на улицу в тот момент, когда процессия заходила на территорию аббатства. На сей раз их было больше — семьдесят, а то и восемьдесят — и производили они еще более отталкивающее впечатление: длинные спутанные волосы, одежда в лохмотьях, безумные выкрики. Бичующиеся уже обошли город, собрав огромную толпу зевак. Некоторые зрители забавлялись, другие тоже принимались рвать одежды и стегать себя.

Керис не ожидала, что они вернутся. Папа Климент VI осудил подобную практику. Но папа далеко, в Авиньоне, и предприимчивые граждане, пользуясь этим, занимаются своими делами. Во главе бичующихся, как и в прошлый раз, шествовал Мёрдоу. Когда процессия приблизилась к западному фасаду собора, монахиня с изумлением увидела, что большие двери широко открыты, на что она разрешения не давала. Томас обязательно спросил бы ее. Значит, Филемон. Аббатиса вспомнила его слова о том, будто он во время своих скитаний встречался со странствующим монахом. Следовательно, Мёрдоу предупредил Филемона о своем прибытии, и помощник настоятеля решил пустить бичующихся в собор. Разумеется, эта змея напомнит, что остался последним рукоположенным священником в аббатстве и имеет право решать, какие проводить службы. Но зачем? Что ему Мёрдоу и бичующиеся?

Странствующий монах увлек последователей к высокому центральному входу. Горожане толпились сзади. Настоятельница заставила себя зайти в собор: нужно знать, что происходит. Филемон стоял у алтаря и, когда к нему подошел Мёрдоу, поднял руки, призывая к тишине:

— Мы пришли сюда исповедаться, покаяться в грехах и покарать себя во искупление.

Филемон не был проповедником, и его слова вызвали сдержанную реакцию, но умелый Мёрдоу подхватил.

— Мы исповедуем, что наши мысли растленны и наши дела гнусны! — возопил он, и в ответ послышался одобрительный гул.

Все было как в прошлый раз. Доведенные проповедью до экзальтированного состояния, люди выходили вперед, кричали, что они грешники, и бичевали себя. Горожан кровь и нагота гипнотизировали. Это, конечно, представление, но кнуты настоящие, и монахиня с содроганием заметила на спинах рубцы и кровь. Некоторых буквально исполосовали шрамы. У других раны были свежие и тут же лопались.

Скоро к бичующимся присоединились горожане. Когда грешники выходили вперед, Филемон протягивал мисочку, и Керис поняла, что он все это устроил из-за денег. Никто не мог исповедаться и поцеловать ноги Мёрдоу, не бросив монетку в миску. Странствующий проповедник время от времени посматривал туда, и Керис решила, что эти двое договорились потом разделить барыши.

Горожан выходило все больше, барабаны и волынки становились все громче, мисочка Филемона наполнялась. «Прощенные» дико танцевали под безумную музыку. Скоро отплясывали уже все «кающиеся», вперед никто не выходил. Музыка достигла кульминации и резко прекратилась, а Мёрдоу и Филемон исчезли. Вероятно, улизнули через южный рукав трансепта пересчитать деньги в братской аркаде.

Действо закончилось. Танцоры в изнеможении разлеглись на полу. Зрители потянулись к открытым дверям, на свежий летний воздух. Скоро и последователи Мёрдоу, отдышавшись, ушли из собора. Большинство из них отправились в «Остролист».

Настоятельница с облегчением вернулась в прохладное укрытие женского монастыря. Когда в аркаде собрались сумерки, монахини сходили на вечерню и поужинали. Перед тем как отправиться спать, Керис зашла в госпиталь. Больных не стало меньше: чума не ослабевала, — но делать особо было нечего. Сестра Онага строго соблюдала принципы Керис: маски на лицо, никаких кровопусканий, безупречная чистота. Целительница уже собралась в дормиторий, как вдруг принесли одного из бичующихся. Потеряв сознание в «Остролисте», он о скамью разбил себе голову. Спина его еще кровоточила, и в обморок он наверняка упал от слабости.

Пока грешник находился без сознания, сестра промыла раны соленой водой; потом, стараясь привести раненого в чувство, поводила под носом подожженными оленьими рогами, издающими тошнотворный запах, и заставила выпить две пинты воды с корицей и сахаром, чтобы компенсировать выведенную из организма жидкость.

Он стал первым. Позже привели других кающихся, ослабленных кровопотерей, выпитым и увечьями, полученными в результате несчастных случаев и драк. В ночь на воскресенье оргия бичующихся увеличила количество больных в десять раз. У одного из мужчин от постоянного самоистязания начала гнить спина. После полуночи принесли женщину, которую связали, отстегали кнутом, а потом еще и изнасиловали.

Бешенство поднималось в Керис, когда она вместе с другими монахинями ухаживала за больными. Причиной этих травм стало извращенное религиозное чувство, а также люди, подобные монаху Мёрдоу. Они говорили, что чума — Божья кара за грехи, но ее можно избежать, наказав себя иначе. Как будто Бог — мстительное чудовище, играющее по безумным правилам. Аббатиса была твердо уверена, что Божий справедливый замысел сложнее, чем у двенадцатилетнего вожака мальчишеской банды. Она работала до воскресной утрени, затем пару часов поспала, а встав, направилась к Мерфину.

Мастер теперь жил на острове Прокаженных, в самом большом доме на южном берегу, с просторным садом, недавно засаженным яблонями и грушами. Смотреть за Лоллой и ухаживать за домом зодчий нанял пожилую пару — Арно и Эмилию, которые называли друг друга Арн и Эм. Керис нашла Эм на кухне, и та послала ее в сад.

Мерфин заостренной палочкой писал на земле имя Лоллы, и, когда превратил букву «о» в смешную рожицу, славная четырехлетняя девчушка со смуглой кожей и карими глазами засмеялась. Целительница смотрела на них, и ей стало больно. Она спала с Мерфином почти полгода. Настоятельница не хотела ребенка, это перечеркнуло бы все ее планы, но тем не менее жалела, что до сих пор не забеременела. «Может, я вообще не смогу больше зачать, — думала она. — Может, отвар, который Мэтти Знахарка дала мне десять лет назад, как-то повредил матку». И опять ей захотелось больше знать о человеческом организме и его недугах.

Мерфин поцеловал возлюбленную, и они пошли по саду, а впереди бежала Лолла. Девочка играла в сложную и непонятную игру, по ходу которой заговаривала с каждым деревом. Сад только-только насадили, засыпав каменистый грунт привезенной откуда-то на телегах землей.

— Я хочу поговорить с тобой об этих бичующихся. — И Керис рассказала Мерфину о том, что ночью происходило в госпитале. — Нужно гнать их из Кингсбриджа.

— Хорошая мысль. Все это представление только для того, чтобы Мёрдоу подзаработал.

— И Филемон. Он держал мисочку. Ты поднимешь вопрос на приходской гильдии?

— Конечно.

Керис фактически являлась лордом города и могла прогнать бичующихся сама, никого не спрашивая, однако у короля находилось ее прошение о хартии, и аббатиса надеялась когда-нибудь передать бразды правления гильдии, а потому считала нынешнее время переходным. Кроме того, прежде чем пытаться осуществить задуманное, всегда лучше заручиться поддержкой.

— Хорошо бы констебль выпроводил Мёрдоу и его последователей из города до обедни.

— Филемон будет в ярости.

— А не нужно отпирать собор, ни с кем не посоветовавшись. — Керис понимала, что будут неприятности, но и мысли не могла допустить о том, чтобы страх перед Филемоном помешал ей сделать необходимое для города. — Люди пойдут за нами. Если действовать тихо и быстро, мы решим проблему, прежде чем Филемон успеет позавтракать.

— Хорошо. Я попытаюсь собрать членов гильдии в «Остролисте».

— Я подойду через час.

Приходская гильдия обезлюдела, как и вообще город, но несколько крупных торговцев уцелели — Медж Ткачиха, Джейк Чепстоу, Эдвард Мясник. Новый констебль Манго, сын Джона, и его помощники дожидались указаний на улице. Разговор длился недолго. Никто из купцов не принимал участия в оргии и не одобрял такие публичные зрелища. А личность Мёрдоу стала последней каплей. Керис как аббатиса формально зачитала постановление гильдии, запрещающее бичевание и появление в нагом виде на улицах. Его нарушителей констебль по свидетельству трех членов гильдии обязан был изгонять из города. После этого Манго поднялся наверх и разбудил Мёрдоу.

Так просто монах не ушел. Он безумствовал, плакал, молился, изрыгал проклятия. Двое помощников Манго Констебля взяли его под руки и почти вынесли из таверны. На улице он совсем разбушевался. Некоторые последователи монаха решили за него заступиться и сами попали в число изгоняемых. Кое-кто из горожан тащился за процессией по главной улице к мосту Мерфина. Свидетели изгнания не возражали против происходящего, а Филемона не было. Пристыженно молчали даже те, кто вчера еще бичевал себя.

Зеваки разбрелись у моста. Когда их поубавилось, Мёрдоу утихомирился, и праведный гнев сменился тихой злобой. На том берегу его отпустили, и он тяжелой поступью, не оборачиваясь, двинулся по предместью. За ним неуверенно потащились редкие последователи. У Керис возникло чувство, что она его больше не увидит. Аббатиса поблагодарила Манго и его помощников и вернулась в монастырь.

Онага выпроваживала жертв оргии из госпиталя, освобождая место для новых чумных. Керис работала с больными до полудня, а затем с облегчением повела процессию монахинь на службу. Она поймала себя на том, что с нетерпением ждет передышки — двух часов псалмов, молитв, проповеди.

Филемон, который вместе с Томасом вел послушников, был мрачнее тучи. Очевидно, он уже прослышал об изгнании Мёрдоу, а поскольку бичующиеся являлись независимым от настоятельницы источником его доходов, рассвирепел. Монахиня задумалась, что прохвост выкинет в гневе, а затем решила: да пусть блажит как хочет. Не это, так другое. Что бы она ни делала, рано или поздно Филемон что-нибудь устроит. И нечего ломать голову.

Во время молитв она клевала носом и взбодрилась, лишь когда помощник настоятеля начал читать проповедь. С кафедры он смотрелся еще хуже, а проповеди его обычно бывали невероятно убоги. Однако сегодня Филемон сразу привлек внимание, заявив, что говорить будет о блуде. На латыни процитировал стих из первого послания апостола Павла ранним христианам Коринфа, звонко перевел: «Я писал вам в послании — не сообщаться с блудниками», — и принялся нудно разъяснять значение слов «не сообщаться»:

— Не есть с ними, не пить с ними, не жить с ними, не разговаривать с ними.

Настоятельница с растущей тревогой думала, к чему он клонит. Не станет же мошенник нападать на нее открыто, с кафедры? Она глянула через хор на Томаса, который тоже обеспокоенно смотрел в ее сторону. Переведя взгляд на потемневшее от злобы лицо Филемона, Керис поняла, что этот человек способен на все.

— К кому же это относится? — витийствовал монах. — Не к сторонним, как особо подчеркивает святой. Их будет судить Господь. Но, говорит он, вы судьи над братьями. — И указал на паству: — Над вами! — Филемон вновь опустил глаза в книгу и прочел: — «Итак, извергните развращенного из среды вас».

Все затихли, почувствовав, что это не обычное увещевание. Филемон имел в виду что-то конкретное.

— Оглянемся вокруг. На наш город, наш собор, наше аббатство. Есть ли среди нас блудники? Если так, их нужно извергнуть.

Керис не сомневалась, что болтун метит в нее. И проницательные прихожане придут к такому же выводу. Но что же делать? Не возражать же ему. Она не может даже уйти — это лишь подтвердит подозрения, и самые тупые поймут, о ком говорит прохвост. И Керис униженно слушала. Впервые в жизни Филемон проповедовал хорошо. Не мялся, не запинался, говорил четко, громко; ему удалось разнообразить обычно скучные и невыразительные интонации. Его вдохновляла ненависть.

Конечно, никто не собирался извергать ее из аббатства. Даже если бы она оказалась скверной настоятельницей, Анри просто некем заменить столь деятельную натуру. По всей стране закрываются церкви и монастыри, поскольку некому служить и петь псалмы. Епископы изо всех сил пытаются не извергать, а рукополагать как можно больше священников и постригать как можно больше монахов и монахинь. Кроме того, горожане восстанут против любого епископа, который решит избавиться от Керис.

И все-таки проповедь Филемона нанесет ощутимый вред. Теперь трудно будет закрывать глаза на ее связь с Мерфином. Такое подрывает доверие. Мужчину скорее простят, чем женщину. И как мучительно сознавала аббатиса, ее слишком легко обвинить в ханжестве.

Стиснув зубы, остаток службы она выслушивала все более громко, на разные лады перепеваемую мысль. Как только братская и сестринская процессии покинули собор, отправилась в аптеку и села писать письмо епископу Анри с просьбой перевести Филемона в другой монастырь.

 

Но Мон повысил помощника настоятеля. Это случилось через две недели после изгнания Мёрдоу. В жаркий летний день, хотя в соборе, как всегда, царила прохлада, в северном рукаве трансепта на резном деревянном кресле сидел епископ, а на скамьях разместились Филемон, Керис, архидьякон Ллойд и Канон Клод.

— Назначаю вас аббатом Кингсбриджа, — объявил Анри Филемону.

Тот расцвел и бросил торжествующий взгляд на Керис. Монахиня оторопела. Две недели назад она привела Анри целый ряд разумных оснований, по которым прохвост не может занимать высокое положение в аббатстве, начиная с кражи золотого подсвечника. Но похоже, письмо возымело обратный эффект. Настоятельница открыла рот, но епископ, свирепо посмотрев на нее, поднял руку, и целительница решила промолчать, а заодно узнать, что еще он хочет сказать. Тот снова обратился к Филемону:

— Я делаю это вопреки, а не благодаря вашему поведению после возвращения. Вы доставили нам кучу хлопот, и если бы Церковь так отчаянно не нуждалась в людях, я не назначил бы вас и через сто лет.

«Тогда почему ты делаешь это сейчас?» — думала Керис.

— Но нам требуется настоятель, несмотря на все несомненные способности матери-настоятельницы.

«Лучше бы ты назначил Томаса», — думала монахиня. Но тот ни за что не согласился бы. Яростная борьба за этот пост после гибели аббата Антония оставила в его душе незажившие раны, и он поклялся никогда в жизни больше не принимать участия ни в каких выборах. Может, Анри и говорил с Томасом, а Керис просто этого не знала.

— Однако ваше назначение сопряжено с рядом условий. Во-первых, вы не дождетесь моего официального одобрения вашей кандидатуры до тех пор, пока город не получит хартию, жалующую права самоуправления. Вы не способны управлять городом, и я не могу на вас в этом положиться. До получения хартии обязанности настоятеля будет исполнять мать Керис, а вы будете спать в братском дормитории. Дворец запрут. Если за это время наделаете глупостей, назначение отменю.

Филемон разозлился, обиделся, но промолчал. Он понимал, что победил, и не собирался препираться из-за условий.

— Во-вторых, у вас будет своя сокровищница, но казначеем назначается брат Томас, и без его ведома и позволения не разрешается прикасаться ни к одной монете, ни к одному предмету драгоценной утвари. Далее, я повелел на братские средства построить новую башню в соответствии с расчетами Мерфина Мостника, и ни вы, ни кто другой не уполномочен отменять это решение. Мне не нужна половина башни.

Аббатиса обрадовалась, что сбудется по крайней мере мечта мастера. Анри обратился к ней:

— Еще одно распоряжение, и оно касается вас, мать-настоятельница.

«И что теперь?» — подумала Керис.

— Поступило обвинение в блуде.

Монахиня уставилась на епископа, вспомнив, как застала его с Клодом. Как Анри осмелился поднять этот вопрос? Он же тем временем продолжал:

— Я готов забыть о прошлом. Но в будущем настоятельница Кингсбриджа не должна иметь связь с мужчиной.

Она уже хотела сказать: «Но у вас же есть любовник», — как вдруг заметила умоляющий взгляд епископа. Тот просил ее молчать и не выставлять его ханжой, зная, что поступает несправедливо, но другого выхода не видел. В такое положение его поставил Филемон. С трудом, но аббатиса отказалась от соблазна ужалить его в ответ. Ни к чему хорошему это не приведет. Мон приперт к стене и делает что может. Монахиня стиснула зубы. Епископ тем временем продолжил:

— Могу я получить ваши заверения, мать-настоятельница, в том, что отныне ни у кого не будет оснований для подобных обвинений?

Керис опустила глаза. Опять перед ней стоял выбор: бросить все, над чем трудилась — госпиталь, хартию, башню, — или расстаться с Мерфином. И вновь целительница выбрала дело. Аббатиса подняла глаза и посмотрела прямо на Анри:

— Да, милорд епископ. Даю вам слово.

 

Керис говорила с Мерфином в госпитале, кругом сновали люди. Она дрожала и едва не плакала, но не могла остаться с ним наедине. Знала: если они уединятся, ее решимость ослабнет, она бросится ему в объятия, скажет, что любит, и пообещает оставить монастырь и выйти за него замуж. Поэтому, вызвав Мостника запиской, встретила его у входа в госпиталь, крепко скрестив на груди руки, чтобы не впасть в искушение и не дотронуться до человека, которого так любила. Выслушав ее, Мерфин посмотрел на возлюбленную, словно собрался убить.

— Это конец.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что больше не буду надеяться и ждать, когда ты станешь моей женой.

Ее будто ударили. А зодчий продолжал, каждой фразой нанося новые удары:

— Если это серьезно, я постараюсь как можно скорее тебя забыть. Мне тридцать три года. Жить мне недолго. Моему отцу пятьдесят восемь, а он умирает. Женюсь на другой женщине, у меня еще будут дети, и я буду счастлив в своем саду.

Нарисованная им картина была непереносима. Керис кусала губы, пытаясь сохранить самообладание, но слезы текли по лицу. Фитцджеральд пощады не знал.

— Я не собираюсь всю жизнь тебя любить. — На сей раз он словно пырнул ее ножом. — Уходи из монастыря сейчас или оставайся в нем навсегда.

Монахиня попыталась твердо посмотреть на него.

— Я не забуду тебя и всегда буду любить.

— Очевидно, не так уж и сильно.

Керис долго молчала. Она любит достаточно сильно, очень сильно, это точно. Но любовь ставит перед ней неразрешимый вопрос. Однако спорить бессмысленно.

— Ты правда так считаешь?

— По-моему, это очевидно.

Аббатиса кивнула, хоть и не согласилась.

— Прости. Мне очень жаль. Так жаль, как еще ни разу не было в жизни.

— Мне тоже.

Мерфин развернулся и ушел.

 

 

Сэр Грегори Лонгфелло наконец уехал в Лондон, но поразительно быстро вернулся, будто мячиком отскочил от стен большого города. Он появился в Тенч-холле вечером, взмокший, запыхавшийся, со спутанными седыми волосами, и вошел не как обычно — словно ему должны повиноваться все люди и животные, встречающиеся на пути. Ральф и Алан стояли у окна, рассматривая новый тип кинжала с широким лезвием — базилард. Не говоря ни слова, Грегори бросился в большое резное кресло хозяина. Что бы там ни случилось, он все-таки считал себя слишком важным, чтобы дожидаться приглашения сесть. Рыцарь и его подручный вопросительно уставились на него. Мод поморщилась: она не любила дурные манеры. Наконец Грегори буркнул:

— Король не любит, когда ему не подчиняются.

Тенч испугался и тревожно посмотрел на Лонгфелло. Какую такую оплошность он совершил, что можно истолковать как неподчинение королю? Ничего за собой не вспомнив, нервно бросил:

— Мне очень жаль, что его величество недоволен. Надеюсь, не мной.

— Вы имеете к этому отношение, — ответил Грегори с выводящей из себя уклончивостью. — И я тоже. Король считает, что неисполнение его желаний подает дурной пример.

— Полностью согласен.

— Поэтому завтра же мы с вами едем в Эрлкасл, встречаемся с леди Филиппой и делаем так, чтобы она вышла за вас замуж.

Так вот в чем дело. Ральф испытал огромное облегчение. Его при всем желании нельзя обвинить в строптивости леди Филиппы, хотя королей это никогда не останавливало. Однако он догадался, что монарх разгневан на своего законника, и поэтому тот намерен во что бы то ни стало выполнить волю короля, дабы оправдать себя в его глазах. В тихом бешенстве Грегори процедил:

— Обещаю вам, после разговора со мной она будет умолять вас взять ее в жены.

Тенч не представлял, как этого достичь. Филиппа сама заявила, что женщину можно подвести к алтарю, но нельзя заставить произнести «да». Он ответил Грегори:

— Кто-то говорил мне, что Великая хартия вольностей гарантирует вдове право отказаться от повторного брака.

Лонгфелло злобно посмотрел на хозяина:

— Молчите уж. Я имел неосторожность напомнить об этом его величеству.

Интересно, подумал Ральф, чем законник будет угрожать Филиппе, что обещать. Сам он мог додуматься только до того, чтобы увезти ее силой в какую-нибудь отдаленную церковь, где щедро подкупленный священник не услышит крика: «Нет, никогда!»

Выехали рано утром с небольшой свитой. Стояла пора сбора урожая, и на Северном поле мужчины жали высокую рожь, а женщины шли следом, увязывая ее в снопы. Последнее время Фитцджеральда больше беспокоил урожай, чем Филиппа. И погода-то стояла хорошая, но вот чума… У него почти не осталось батраков и очень мало свободных держателей. Многих более высоким жалованьем и выгодными условиями переманили бессовестные землевладельцы вроде настоятельницы Керис. В отчаянии лорд предложил некоторым своим вилланам свободное держание, избавив их таким образом от барщины, в результате чего на время сбора урожая остался без батраков. Росла угроза, что часть посевов просто сгниет на полях.

Однако все трудности останутся позади, если он женится на Филиппе. У него появится в десять раз больше земли и доходы из множества других источников — судов, лесов, рынков, мельниц. И семья его снова займет полагающееся ей положение. Сэр Джеральд еще успеет побыть отцом графа. Что же задумал Грегори? Филиппа очень рисковала, пойдя наперекор Лонгфелло, обладающему огромной волей и мощными связями. Не хотел бы лорд Тенч оказаться на ее месте.

Они добрались до Эрлкасла к полудню. Галдеж грачей на стене всегда напоминал Ральфу о времени, что он провел сквайром на службе у графа Роланда, — самой счастливой поре его жизни, как ему иногда казалось. Но теперь, после смерти графа, здесь стало очень тихо: ни сквайров, играющих в жестокие игры в нижнем дворе, ни топота и храпа боевых коней у конюшен, ни воинов, бросающих кости на ступенях башни.

Филиппа с Одилой и несколькими служанками сидела в старомодном зале. Примостившись рядышком на скамейке перед ткацким станком, мать и дочь заканчивали ковер с изображением лесной сцены. Вдова коричневой нитью выводила стволы деревьев, а дочь — ярко-зеленую листву.

— Очень мило, но хорошо бы больше жизни. — Ральф старался говорить весело и приветливо. — Птичек, кроликов, может, собаку, которая охотится на дичь.

Графиня, как всегда, проигнорировала его любезность, встала и сделала шаг назад. Одила повторила жест матери. Тенч обратил внимание, что они одного роста.

— Зачем вы здесь?

«А ты не меняешься», — с обидой подумал Фитцджеральд.

— Сэр Грегори имеет вам нечто сообщить, — ответил он и отошел к окну, выглянув на улицу, словно скучая.

Законник довольно сухо поздоровался, выразив надежду, что не слишком побеспокоил. Конечно, это вздор — плевать ему на их покой, — но вежливость несколько смягчила Филиппу, и хозяйка предложила гостю сесть. Лондонец приступил к делу:


Дата добавления: 2015-08-03; просмотров: 80 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Март 1346 года — декабрь 1348 года 13 страница | Март 1346 года — декабрь 1348 года 14 страница | Январь 1349 года — январь 1351 года 1 страница | Январь 1349 года — январь 1351 года 2 страница | Январь 1349 года — январь 1351 года 3 страница | Январь 1349 года — январь 1351 года 4 страница | Январь 1349 года — январь 1351 года 5 страница | Январь 1349 года — январь 1351 года 6 страница | Январь 1349 года — январь 1351 года 7 страница | Январь 1349 года — январь 1351 года 8 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Январь 1349 года — январь 1351 года 9 страница| Январь 1349 года — январь 1351 года 11 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.027 сек.)