Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Типы метафор-символов в Русской литературе XI—XVII вв. 4 страница

Читайте также:
  1. Bed house 1 страница
  2. Bed house 10 страница
  3. Bed house 11 страница
  4. Bed house 12 страница
  5. Bed house 13 страница
  6. Bed house 14 страница
  7. Bed house 15 страница

В византийско-славянской учительной литературе метафоры, основанные на этих библейских образах, немногочисленны и однообразны: ум, сердце человека, душа — „земля"; мысли благие — проросшее семя; мысли „нелепые", злые — терние, плевел, трава; учитель — „ратай", „плод"; учение доброе -плоды, ложное — плевелы; учить — сеять и т.п. В учительной литературе почти нет развитых метафор этого типа: обычно краткие метафорические сравнения или эпитеты стремятся лишь сделать наглядной отвлеченную тему проповедника. Например, в слове Иоанна Златоуста „како попом учити люди": „Аще бо ратай, семя погубль, не останет, но паки сеет... тако твори и ты: учи всегда, да мзду послушания приимеши";,,яко же опустевши земли терние раждает, тако и ум велеядовитаго растит злыя мысли" и т. п. Но есть примеры метафор, не упрощенных в сравнения: „будеши послушьлив, умячивши землю сердечную и приимеши малое семя и расплодиши в себе много спасенаго жита...".1

 

Панегирические жанры (торжественное ораторство, похвалы и службы святых) дают несравненно больше метафор земледельческой группы, причем здесь они становятся все более разнообразными и изысканными, что достигается с помощью сопровождающих образ эпитетов или благодаря применению одному и тому же представлению различных уподоблений. Так, например, можно насчитать более тридцати уподоблений святого: он—„земля плодосна, блага, тучна, доброплодна, добрая"; „село несеема", „пшеница божия, зрела", „чистейший хлеб", „сеятель", „лопата веры", „серп, плевел посекающь" и т. д. С другой стороны, один и тот же образ разными эпитетами или без них, может применяться к разным,представлениям, например: „класу (колос) Хистос, солово божие, пера, спасение, мучение, благочестие, добродетель, бесстрастие покаяние, жизнь и т. д.

Однако, как ни пытаются разнообразить отдельные уподобления византийско-славянские христианские писатели, они держатся неизменно тех рамок, которые поставлены им библейской традицией. Поэтому, например, терние и плевелы — всегда обозначают пороки, вообще отрицательные представления; семена, колос, плоды, гроздие — всегда служат образами добродетелей, имеют положительный характер.

Нельзя не отмстить, что в панегирической литературе, свободно переносящей евангельские уподобления на различные представления (хотя бы и определенного вида — положительного или отрицательного), метафоры теряют свою первоначальную четкость и выразительность, становясь словесной формулой. Из средства сделать речь наглядной земледельческие метафоры превращаются здесь в украшение, постоянный литературный прием, обязательный в определенных случаях. Этими украшениями некоторые византийские авторы даже злоупотребляли, нагромождая бытовые детали, применение которых в переносном смысле нарушало трржественно-приподнятый стиль панегириков (например, „лопата веры",.„лопата, развевающая Ариево плевелное учение", „рало души",..мотыка молитв" и т. п.).

Если библейский источник земледельческих метафор в религиозно-дидактической и панегирической литературе очевиден, то сложнее вопрос о происхождении образа битвы — жцтвы, вообще убийства ивизантийском историческом стиле. По Апокалипсису1 при кончине мира, когда жизнь на земле прекратится прекратится, раздастся возглас: „поели серп свои и пожни, яко приде час пожати, яко исшё жатва земьская”. Возможно, что сам этот образ — фольклорного происхождения, но, видимо, именно он дал толчок к образованию в Хронике Манассии таких метафорических картин: „виде убо тогда и Персида от Византиа мечь и жателный весь режющий серп простираем, грады губяще " (победа над Хозроем);2,,пожят увы мне, мечи множьство толикое".3 Отсюда и дополнительные сравнения: убитые падают „яко снопы с забрал";,, и земя сих телесы яко снопием прикрыв"; „мужие пожинаются яко класы";5 „и падают яко же класы греческая, сиречь еллинская телеса".6

Значительно слабее отразились в древнерусской литературе евангельская притча о „винограде" и его делателе, вообще библейские образы, связанные уже не с земледелием (посев), а с садоводством. Если вслед за Библией в византийско-славянской литературе находим метафорическое изображение церкви христианской, богородицы, святого, веры — в виде винограда, святого — в виде лозы, гроздия, маслины, мучения — в виде гроздия страданий и т. п., то в русской литературе уподобления этого рода реже, вероятно потому, что „лоза", „маслина" — для книжника были литературные образы, не вызывавшие таких отчетливых бытовых ассоциаций, как образы сеяния — жатвы..

„Виноград"—церковь, в смысле общины верующих, знает уже автор проложного жития Владимира, цитирующий в молитве Владимира соответствующую сентенцию Псалтыри: „виждь и посети виноград свои и сверши, яже насади десница твоя"; здесь „виноград" - новообращенная русская церковь. В,,Чтении" о Борисе и Глебе Нестора передается евангельская притча о делателях винограда, примененная к людям, которые живут „в прелести идольстей", пока придет тот, кто „благовестит о господе нашем Иисусе Христе".1 I \

В „похвале" Феодосию Печерскому святой назван „насадитель 'винограда Христова", применительно к которому своеобразно истолкована цитата из Псалтыри: „простре розгы его (т. е. винограда) до моря и до рек отрасли его" (псалом 79). В этой метафорической картине „похвалы" „виноград" — Кнево-Печерский монастырь, „розги", „лозы"—монахи его, занимавшие видные церковно-административные посты даже в далеких от Киева русских областях („до моря и до рек"). Ниже автор называет этих монахов „отрасли твоего (Феодосия) в ино града", „ветви твоего корени".'

В XI в. метафора „виноград" проникла в русскую гимнографию. В службе Борису и Глебу XI в. читаем: „Яко благо-плодовитаго винограда отрасли добродетели суще, небесни дождь благочестиа въсприемше, источиша отечеству своему струю православия"; рано убитый святой — „лоза не сътворив-шая плода".2

В украшенном житийном стиле XV в. метафоры этого типа применяются шире. Так, у Пахомия Серба Никон Радонежский — „благородный сад", „цвет", предвозвещающий „доброту плода"; монастырь Никона-—„виноград господа Саваофа цветущ добре и плодом кипящ,".3 И Епифаний Премудрый прославляет Стефана Пермского, пользуясь тем же уподоблением: „Тем чтем тя, яко делателя винограду Христову".4

Максим Грек применяет к рассуждению о христианских добродетелях души евангельские цитаты о „древе" дающем плоды: „древо злое плода добра не творит, ниже объемлют гроздие от терний, ниже смоковь от волчец”5 И „слово о покаянии" оканчивается самоуничижительным признанием автора, выраженным с помощью той же метафоры: „Аз боесмь древо оно бесплодно, его же при корени

лежит секира мысленно сецающи е и во огнь вметающи". 1 В,,слове набогоборца пса Моамефа ” Максим Грек оригинально толкует притчу о бесполой смоковнице применительно к признакам,,кончины века": здесь „смоковница —„церковь,,,ветвь плодоносна”—„учительное слово, сиречь евангельская проповедь" и т. д.2

Xоть и редко отголоски этих метафор встречаются |в памятниках древнерусской светской литературы. Даниил Заточник уничижая себя, пишет: „аз бо есмь, аки она смоковница проклятая, не имею плода покаяниию”3 |Грозный, обличая Курбского, вопрошает: „Егда может, братия моя, смоковница маслины творити или лоза смоквы"4,„плод же правды во смирении сеетца творящим мир".5 В „Повести како восхити престол царский Борис Годунов" царь Федор Иванович представлен как „приносящее плод благородия насажденное древо"; Лжедимитрий характеризуется традиционными библейскими метафорами: „бывый преже лоза насажденного винограда Христова и отторжеся (намек на то, что он был в монастыре и ушел из него) и падеся и лежа, прозябе зол плод, еже вкушающим от него смертию умирати... подщася... искореняти виноград, насажденный десницею вседержащего превечнаго бога".6 Протопоп Аввакум в.письмах к своим друзьям — защитницам старой веры, боярыням Морозовой, Урусовой и Даниловой, называет их метафорически: „лоза преподобия, стебль страдания, цвет священия и плод богоданен", „делателне винограда Христова". Так однообразно повторяются традиционные библейские образы.

Метафоры, построенные_ на образе, „винограда". ведут своё начало_еще от ветхозаветных книг Библии: вслед за призывом к войне в книге пророка Иоиля (ΙΙΙ,13) следует метафорически выраженное воззвание, где сбор винограда уподобляется убийству: „ испустите серпы, яко предстоит имание винограду... яко исполнь теск, наливаються подстави яко умножишася злобы их... посемь же наричеть сечь их виноградьныим имением". В Псалтыри — „жена твоя яко лоза плодовита во странах дому твоего. Сынове твои яко новоса-ждена маслина" (песнь степенная, 127, 2—3); „врази же наши неразумливи. От виноград бо содомских виноград ихг и лоза их от Гоморры. Грозд их грозд желчи, грозд горести их" (песни и молитвы пророческие, песнь 2 Моисеева закона); „виждь и посети виноград сей... виноград из Египта пренесе, изгнал еси языки и насадил корения его и исполни землю" (псалом 79, 8—9, 14) и т. п.

В Новом завете отдельные образы этого типа были собранье в притчах о хозяине „винограда" и нанятых его „делателях"" (Матфея, XXII, '33—43; Марка, XII, 1—12; Луки, XX, 9—18), о смоковнице (Луки, XIII, 5—9), о древе добром и злом (Лу­ки, VI, 44; Матфея, VII, 15—20). Иногда в евангелиях образы этих притч сливаются с истолкованием, и создаются метафоры и сравнения. Таково, например, поучение Христа ученикам? „Аз есмь лоза истинная и отец мой делатель есть. Всяку розгу, о мне не творящую плода, измет ю и всяку, творящую-плод, отребит ю, да множайший плод принесет... Яко же розга не может плода сотворите о себе, аще не будет на лозе, тако и вы, аще во мне не пребудете. Аз есмь лоза, вы же рождие..." и т. д.

В византийской религиозно-учительной и панегирической литературе библейские метафоры этого типа нашли севе широкое применение. Например, слово Иоанна Златоуста о „лживых учителех" уподобляет их,,тернию”,,,волчцу”,„гнилому дереву": „еда берут от терния вино или волчца смокви? Тако и всяко древо благо творит плод добр» а гнило древо плод зол творит... Не может древо добро олода зла творити, ни древо избутело плода добра может сотворити" Образы „виноград", „лоза", „гроздие* постоянно повторяются в гимнографин, применительно к святым, например:,,зърел грозд явися мыслеиыя лозы, в точило же мучения въвержен,умиления нам вино источил еси", „яко плодовита лоза възращеть тявиноград", „се бо процвете виноград, иже грози пречистую нам плод творить, носящи вино...” и т. п.,,Похвалы" святым идут по тому же пути использования подобных метафор. Так, Николай чудотворец в слове Кли-мента Словенского уподобляется „маслине доброплодне, и истачающи масть благоуханную... лозе ли многоплодьнеи, истачаюшей не пияньственое вино, нъ спасеную росу и духовномь Кеселиемь напаяющи сердца вернаго ти стада".2

Многочисленные примеры применения этих метафор в византийско-славянской религиозной литературе показывают, что и они, как образы сеяния — жатвы, вылились в_устойчивую словесную форму, повторялись в определенных случаях,и более или менее разнообразились лишь сопутствующие им эпитеты, которыми и уточнялось их метафорическое значение. Так, „плод изгн ил" — молитва гордого человека;,,плод добр"—-добродетель мудрого, истинное учение, святой и т.д.

Образы птиц метафорическом применении появляются в древнерусской литературе рано, причем употребление этих образов говорит о том, что источником их была то устная традиция, то переводная библейско-византийская литература.

Образ горюющей женщины — поющей жалобно птицы: Ял рославна в Слове о полку Игореве_,,зигзицего незнаема рано кычеть"; в Задонщине:,,Воспели птицы жалостныя пеени, восплакали княтини и боярыни и все воеводские жены о збяенных", „не щурове рано возлетели и воспели жалостныя песни, восплакалися жены коломенские". Вдова Дмитрия Донского княгиня Евдокия оплакивает мужа, „яко ластовица рано шепчющи” (Новг. IV, стр. 358),

В песенной традиции уподобление горюющей женщины поющей жалобно птице – нередко, в Олонецкой заплачке вдова-кукушка плачется:

Кококать буду горюша под околенкой,

Как несчастная кокоша во сыром бору,

На подсупшнсй сижу да дерованочке

Я на горькой сижу да на оснночке.1

 

Убитого оплакиваемой три ласточки—мать, сестра, жена, или отец, мать, жена; над мертвым плачет мать

Что не ласточка не касаточка

Вкруг тепла гнезда увивается.

Увивается его матушка родная.

 

Обычное в народной _символике представление о женихе— невесте, молодце — девушке, муже-жене, брате—сестре как о голубе с голубкой,связанное с тематикой любви, появляется в этой устной форме в русской литературе,лишь конца XVII — начала XVIII в., вместе с возникновением любовной лирики:

Спомяни мя, сердешный друг, верную девицу,

Аки згибшую в темном лесе голубицу.

 

Героиня „Романа в стихах" начала XVIII в., оплакивая свой насильственный брак и разлуку с милым, пользуется народным образом голубя — голубки: „ахи белую голубицу разлучает кокошь от голубя", „в жалости тошно расстатися голубенку с голюбушкой, тошнее того голубушке по голубчике." 5

 

В устной песне:

Голубь мой сизый, голубь мой малый

Лети ты скорей, лети к голубке своей.

 

Постоянные в народной песне уподобления девушки, вообще женщины голубке, ласточке-касаточке поддержали метафоры библейско-византийской литературы, вероятно также восходящие в данном случае к устной традиции В средневековой христианской литературе, вслед за евангелиями голубь- горл ица, реже ластовица— образы чистоты, целомудрия, супр у жеской верн о сти и к ротости. Отсюда в письме Владимира Мономаха Олегу Черниговскому просьба отпустить вдову убитого сына Мономаха, „да... сядет аки горлица на сусе древе желеючи.” И в поздней русской исторической повести читаются такие метафорические сравнения:

Дмитрий Донской с женой „целомудренно живяста, яко златопрьсисти голубь и сладкоглаголивая ластовица”; царица

Анастасия слезами радости встречает возвратившегося из казанского похода царя, „яко пчелная (печальная) горлица".4

В лирике XVII—XVIII вв., книжные и народнопесенные варианты этих метафор объединяются, например:

Горлица убо скорбит сугубо,

Егда друга си не взирает,

Имеет жалость, лишает радость,

А на сухом древе седает. 5

 

Или без милого девушка тоскует „яко горлица ныне супруга лишена”

Кто мне горличне крылы может дати?

Полечю в леса по други рыдати.

 

Христианское уподобление чистоты, целомудрия—голубю, горлице („будите убо мудри яко змия и цели яко голуби" — Матфея, X, 16), соединившись с устной традицией применения этих символов, получило своёе полное выражение в статьях Физиолога, посвященных символическому истолкованию образов горлицы и ластовицы.

Разные редакции Физиолога сообщают неодинаковые сведения о свойствах горлицы, взаимно дополняя друг друга. Горлица „в пустыни живет, не любит посреди чада быти" (по списку 6. Троице-Сергиевой лавры № 729, XV в.); примеру горлицы советуется следовать женщинам: „горлица мужелюбица птах есть. Да аще погибнет един ею, отходит другаа в пустыню и сядет на усхле древе, плачющи подруга своего и к тому не спряжеться с инемь николи же. Тако и ты, человече, отлучился еси жены своея, и к тому не прилепися к инеи".1 „Ластовица" п о Физиологу символ не_женщины вообще, а святой: „ластовица зиме прешедши весву являеть,из утра глас възбужающи спящая на дело.. свершение постница, презревший телесная и всяко желание, на постели своей поминающие господа и на утрених поучающиеся к богу вставающе"; „ластовица в пустыни гнездо имат на распутий, егда же ослепнеть едино от птенець ея, идет в пустыню и принесет былие и положит на очию его и прозрит. Тако и ты, человече, егда съгрешиши, иди к молитве и приими покаяние и единосущныа ради троици избавншися греха того".2

В византийской панегирической литературе метафорический эпитет „горлица" был применен прежде всего к богородице, затем перешел на евдхыа^. преимущественно девственниц. Для русской литературы особое значение имели варианты этого символа. Горлица —тоскующая жена в разных редакциях жития Алексея,человека божия, одного из самых распространенных переводных. житий. Здесь покинутая жена-невеста Алексея, уединившись после отъезда жениха-мужа, обещает: „Горлици ся уподоблю пустыне любйцы и единомужици, и аз стьрплю и пожиду, дондеже уведе о женисе моемь, чьто ему бысть (древние редакции)”. Шире развит этот плач в редакции Анфологиона, где использованы данные Физиолога: „да подражу непорочную горлицу и нелестную, иже егда погубить сожителя своего, не седит вящши на зеленой ветви (ср в греческой редакции Физиолога) покинутая горлица никогда не садится на зеленое дерево, но на сухое). ниже пнет когда воду чисту, ниже поет, но плачет щастие свое и ни едину радость приемлет, новсегда печалуется, дондеже умрет от скорби своея”

Метафора сокол — князь, воин, вошедшая в руссшй воинский (вообще исторический) стиль уже в XI в., опирается, с одной стороны, на бытовые впечатления с другой — на традицию устной русской поэзии, где обычно сокол — милый, жених, вообще юноша.

По справедливому указанию акад. А. Н. Веселовского,2 любовь к образу сокола в средневековой западноевропейской отразила любовь феодального общества к охоте и к соколу как охотничьей птице. Старшие примеры примеення образа сокола в русском историческом стиле показывают, что и здесь князь, воин уподобляется соколу именно как охотничьей птице: „и сбиша угры в мячь, яко сокол галице сбиваеть" (Ипатьевск. лет. под 1097 г., стлб. 246); в Слове о полку Игореве большая часть метафор князья —соколы выражены как части описания соколиной охоты: „О далече зайде сокол, птиць бья к морю", „два сокола слетеста с отня стола злата", „соколома крильца припешали поганых саблею, а самою опуташа в путины железны", „коли сокол в мытех бываеть, высоко птиць взбиваеть”, „яко сокол на ветрех ширяяся, хотя птицю в буйстве одолети", „полете соколом под мглами, избивая гуси и лебеди"; даже необычная метафора Слова соколы —персты построена на представлении о соколиной охоте: „не 10 соколовь на стадо лебедей пущаше нъ своя вешиа пръсты на живыя струны въскладаше". В Галицинской летописи (под 1232 г., стлб. 768.): „соколом стрельцем".

В Задонщине, наряду с прямыми отражениями этих образов Сло а о полку Игореве, есть и самостоятельная картина соколиной охоты, которой уподобляется выезд в поход русского войска: „А уже соколы и кречаты, белозерския ястребы рвахуся от златых колодец ис каменнаго града Москвы, возлетеша под синии небеса, возгремеша золочеными колоколынабыстром Дому, хотят ударити не многие стады гусиныя и на лебединыя, а богатыря удалцы хотят ударити на великия силы поганого царя Мамая”. Бледнее другие примеры употребления метафоры сокол-князь в Задоншине „Цы буря соколи зонесет из земли Залеския в поле половецкое”, „уже бо те соколе и кречеты, белозерскыя ястребы борзо за Дон перелетели и ударилися о многие стада гусиные и лебединые. То ти наехали рустии сынове на силную рать татарьскую”; „то те не соколи полетеша за быстрый Дон поскакивает князь Дмитрий с своими полкы за Дон, с всею силою".

Сказание о Мамаевом побоище, усвоив первое изображение соколиной охоты из Задонщины („А уже соколы... рвахуся от златых колодец..." —все редакции,кроме 1-й дважды повторяют эту картину, вылета соколов), добавляет лишь эпитет „уношениые (вар. искушенные) соколи", а к добыче соколов прибавляет „стада жеравлиные" (2-я и 3-я редакция). В поздней исторической повести наиболее самостоятельный пример развития этой метафоры читается в повести 1606 г: подготовка к битве московских войск с Самозванцем на Добрыницах представлена здесь как сборы к охоте: „Яко яснии соколы на серые утята, или белые кречаты носы чистят ко клеванию и вострые ногти к вонзению плотем, к крылие свое правят, и плеща потязають ко убийству птичному; такожде християнстии поборницы православныя веры, воеводы с христолюбивым своим войском против сатанина угодника и бесовозлюбленнаго его воинства во броня облачатся, оружия и щиты в руки воспркеемлют..."1 Отзвук этого сопоставления воина с охотничьей птицей-соколом читается в повести ΧVΙΙΙв. о Ярополе, автор которой уже не всегда справляется со старой метафорой. Правильное уподобление еще сохраняется в таких выражениях: посол сравнивает войско своего царя с вражеским—„а у нашего государя… все соколы летучия, пощиплют твоих воробёв до гола"; Яропол пишет варю аравийскому, который хвалился своими воинами-соколами: «тво соколы, а мои мухи, и узрши сам, яко чрез краткое время мухи оборотятся орлами, а соколы воронами. Но неудачно доставлена та же метафора в сравнении: богатырь „скакаше на коне яко сокол” (стр. 234).

Ближе всего к такой системе использования образа сокола в воинской тематике стоит применение этой метафоры в народном эпосе. В песнях, записанных для Ричарда Джемса, князь Михаил Скопин-Шуйский — сокол:

Высоко сокол поднялся

И о сыру матеру землю ушибся.1

 

В былинах сборника Кирши Данилова Дюк Степанович „как «сен сокол вон вылетывал";2 Збут королевич и Илья Муромец „как два ясна сокола слеталися".3 Так и в поздних записях: „Бытто ясные соколы попурхнули, так добрые молодцы повыехали".4

Не ясен сокол налетывал,

Не белой кречетко пои напорхивал,

Наехал старый казак

Илья Муромець.5

В лирической песне сокол постоянно „добрый молодец"

Приголубь ясного сокола к себе,

Ясного сокола залетного,

Доброго молодца заезжего;6

 

ср. в Повести о Горе-Злочастып „Горе... учало над молодцом граяти, что злая ворона над соколом"," „полетел молодец 'ясным соколом..." 7

В северных причитаниях ласковое обращение к умершему мужу или брату — „соколочек златокрылый".8

Народный символ сокол-милый определил в значительной мере и развитую символику свадебных песен и причетей, где соколиная охота, погоня сокола за белой лебедью или за стадом лебединым обозначает приезд жениха за невестой.

Разновидность этих народных символов представляет песенный образ женитьбы — опутывания сокола:

Ах ты выкини, мати, опутинку, Еще чем мпе опутать ясна сокола.1

К этому песенному образу прямо примыкает метафорическое изображение в Слове о полку Игореве плана женить Владимира: Игоревича на Кончаковне,.а ве соколца опутаеве красною девицей".

Именно эта символика свадебной песни отражена в поздних вариантах Девгениева Деяния, где невеста Амира рассказывает братьям свой вещий - сон: „влетеша в полату мою златокрылатый сокол и ят мя за руку и изнесе из полаты моея, и потом прилетеша три враны и напустиша на сокола, и сокол мя опусти". Этот сон предвещал похищение девушки Амиром и попытку сарацин отнять ее.2

Проф. В. Ф. Ржига справедливо отметил, что в поэтической повести-легенде конца XVII в., объясняющей историю возникновения Тверского Отроча монастыря, исторический сюжет под влиянием этой символики свадебной песни осложнен мотивом соколиной охоты, приводящей князя к невесте его отрока Григория. К этой тверской повести В. Ф. Ржига приводит параллель из свадебной песни, записанной в Новоторжском уезде Тверской губ. (Калининской обл.).

Как летал-то, летал сокол, с горы на гору летал,

Как пскал-то, искал сокол стадо лебединое.

Как нашел-то, нашел сокол стадо лебединое,

Ен все стадо разогнал, одное лебедушку ухватил,

Ах, что лебедушку душу, златокрыльцату свою.

Возмолплася лебедка свому ясну соколу,

Ты пусти, пусти, сокол, в стадо лебединое!

Я тогда тебя пущу, сизы перышки ощиплю,

Златы крылушки обобью, горяиую кровь пролью.'

 

Дальше рассказывается о том, как жених — „Захар-князь" из всех девушек „ухватил свет Лизаветушку свою..."

В соответствии с этой песней, в повести описан сон князя, предвещающий его женитьбу: будучи на охоте, рассказывает сон, „пусти великий князь любимого своего сокола на птичье стадо, той же сокол все стадо птиц разогнал, поймал голубицу, красотою зело сияющу паче злата [„златокрыльцату" в песне] и принесе ему в недра". Дальнейший рассказ (о том, как на другой день после этого сна во время охоты княжеский любимый сокол „поимаше много лебедей", а потом залетел в село и сел на церковь, где вскоре повенчали князя с Ксенией) представляет уже приспособление навеянного песенной символикой сна к описанию неожиданной княжеской свадьбы.1

Образы других охотничьих птиц — кречета и ястреба также встречаются в русской исторической повести как метафоры воина. В переводе Девгениева Деяния братья жены

Амира „поехаша яко златокрылатые ястребы", и Амир видит сон, предвещающий ему борьбу с этими братьями: „ястребы три биюще мя крилы своими"; Филипят в послании к Девгению именует его „златокрылатый ястребь". В Задонщине в метафорической картине выезда русских взйск, рядом с соколами, упомянуты и „кречаты" и „белозерские ястребы", которые „рвахуся от златых колодец" (см. выше, стр. 78); Ольгердовичи — „кречати в ратном времени". В Казанском летописце „русстии же вой быстро яко орли и ястреби кгладнии на нырищи полетоваху" (стр. 161). Кречеты упоминаются и в цитированном выше (стр. 79) эпизоде из Повести 1606 г.

Изредка и в народной песне кречет и ястреб — символ молодца, равнозначный соколу:

Как доеелева у нас, братцы, через темный лес

Не пропархивал тут, братцы, млад белой кречет.2

Что не ястреб совыкался с перепелушкою,

Солюбился молодец с красной с девушкой. 3

С практикой соколиной охоты связано в русской исторической повести и метафорическое применение образа лебедя. В Слове о полку Игореве даже необычное уподобление лебедям струн представляет деталь картины охоты, метафорически изображающей Бояна — певца славы князьям: „Тогда пущашеть 10 соколовь на стадо лебедей, который дотечаше, та преди песнь пояше... не 10 соколов на стадо лебедей пущаше, нъ своя вещиа пръсты на живая струны въскладаше..." В Задонщине (и вслед за ней в Сказании о Мамаевом побоище), где битва русских соколов, кречетов, ястребов с татарами уподоблена охоте, враги — „стада гусиные и лебединые" (ср. выше, стр. 78).

Такое уподобление независимо от устно-поэтической традиции, где лебедь „белая лебедушка"—девушка, невеста. И лебедь в картине охоты в этом значении появляется в свадебных песнях, где охота сокола за лебедью — символ жениха, увозящего невесту. От такого применения образа лебеди идет приведенный выше эпизод из поздней повести о Тверском Отроче монастыре, где лебедь — будущая невеста князя, а также пример из повести XVIII в. о Ярополе царевиче; царевич приводит к матери свою невесту и говорит: „аз ездил и нашел лебедь белую и возымел понять ея себе в супружестве".1

В лирической народной песне лебедь и лебедушка — обычно молодец с девушкой: „Все лебедушки попарно, все девицы с молодцом";2 любимая — „Ах, чужая то жена, лебедь белая моя";3 вообще девушка — „Что не беленькие лебедушки солетались, собирались девушки ли красные девицы".4

Уподобление героя — орлу в светской литературе русского средневековья делается по признаку силы, высоты и быстроты полета этой птицы, которую и устная традиция называет 4 царем птиц:

Над ней летал млад орел-птица,

Орел-птица, птица царская.

 

Отсюда такие метафорические сравнения: Роман Галицкий „прехожаше землю их яко и орел" (Галицкая летопись — Ипат., 5709 г.); „Орел птица царь над всеми птицами... а ты, княже, над переславцы";1 в Задонщине — русские воины именуются орлами в том же значении, как и охотничьими птицами — соколом, кречетом, ястребом: „Уже бо яко орлы слетешася со всея полунощныя страны: то ти не орли слетошася, съехался вси князи русския"; в Казанском летописце—„рустии же вой быстро яко орли... полетоваху", „приставник же воевода аки орел похища собе сладок лов, мчаше царицу"; русские воеводы идут в бой, „яко высоконарнии орли полетевше" (стлб. 84, 110, 161); в повести об Азовском осадном сидении речь головы янычар к казакам так изображает храбрость казаков: „никим вы в пустынях водимый или посылаемы, яко орлы, порящеи без страха по воздуху, летаете".2: В народной песне орлы — товарищи-разбойники:

Соле таитесь, орлы сизокрылые,

Вы, братцы-товаршцн.


Дата добавления: 2015-08-05; просмотров: 83 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: М Е ТАФ О Р И Ч ЕСКИ- С И М В О Л И Ч ЕСКИЙ | ВВЕДЕНИЕ | ТИПЫ МЕТАФОР-СИМВОЛОВ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XI—XVII вв. 1 страница | ТИПЫ МЕТАФОР-СИМВОЛОВ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XI—XVII вв. 2 страница | ТИПЫ МЕТАФОР-СИМВОЛОВ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XI—XVII вв. 6 страница | ТИПЫ МЕТАФОР-СИМВОЛОВ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XI—XVII вв. 7 страница | ТИПЫ МЕТАФОР-СИМВОЛОВ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XI—XVII вв. 8 страница | ВВЕДЕНИЕ | УСТНАЯ ПРИЧЕТЬ КАК ОСНОВА ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧЕЙ | БИБЛЕЙСКО-ВИ3АНТИЙСКАЯ ТРАДИЦИЯ В ДРЕВНЕРУССКИХ ПЛАЧАХ |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
ТИПЫ МЕТАФОР-СИМВОЛОВ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XI—XVII вв. 3 страница| ТИПЫ МЕТАФОР-СИМВОЛОВ В РУССКОЙ ЛИТЕРАТУРЕ XI—XVII вв. 5 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.026 сек.)