Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Часть первая 3 страница

Читайте также:
  1. A Christmas Carol, by Charles Dickens 1 страница
  2. A Christmas Carol, by Charles Dickens 2 страница
  3. A Christmas Carol, by Charles Dickens 3 страница
  4. A Christmas Carol, by Charles Dickens 4 страница
  5. A Christmas Carol, by Charles Dickens 5 страница
  6. A Christmas Carol, by Charles Dickens 6 страница
  7. A Flyer, A Guilt 1 страница

 

* * *

 

Это были ужасные времена.

Когда приехала Катрина Лизани, Лина удержала ее от встречи с Марианной, сославшись на какой-то не слишком внятный диагноз, а когда однажды утром нанес свой редкий, хотя и регулярный визит в женины покои Андреа Трески, его остановили под тем же предлогом.

Тогда Тонио впервые всерьез собрался улизнуть из дома.

Город был возбужден приготовлениями к самому главному венецианскому празднику — дню Вознесения, когда дож выходил в лагуну на великолепном позолоченном корабле «Буцентавр» и бросал в воду церемониальное кольцо, символизирующее его брак с морем и господство Венеции над ним. Венеция и море, древний и священный союз. Тонио тоже находился в приятном предвкушении, хотя и знал, что увидит не больше, чем сможет ухватить его взгляд с крыши палаццо. И когда он теперь думал о двухнедельном карнавале, который должен был последовать за праздником, и об участниках маскарада на улочках и набережных, где маски надевают даже на младенцев и все бегут, бегут на площадь, ему становилось не по себе от ожидания и чувства обиды.

Более усердно, чем когда-либо, собирал он теперь маленькие подарки, которые можно было ночью кинуть уличным певцам, чтобы те задержались под его окном. Он нашел сломанные золотые часы, завернул их в дорогой шелковый платок и швырнул им. Эти люди не знали, кто он.

Иногда спрашивали об этом в песне.

Однажды ночью, когда Тонио чувствовал себя особенно несчастным, а до дня Вознесения оставалось всего две недели, он пропел в ответ: «Я тот, кто любит вас этой ночью больше, чем кто-либо другой в Венеции!»

Его голос отразился от каменных стен. Он был напряжен до такого предела, что чуть не рассмеялся, но продолжал петь, вплетая в песню все известные ему цветистые стихи во славу музыки, пока вдруг не осознал, что смешон. И все же испытывал волшебное чувство. И даже не заметил воцарившееся внизу молчание. А когда в узком переулке раздались аплодисменты, неистовые хлопки и крики, он покраснел от смущения и сдерживаемого смеха.

А потом оторвал от камзола пуговицы с драгоценными камнями и кинул певцам.

 

* * *

 

Но иногда певцы приходили, когда было уже очень поздно. А иногда не приходили совсем. Может быть, им поручали петь серенады дамам, а может, они пели для влюбленных парочек на канале, он не знал. Сидя у окна, положив руки на влажный подоконник, Тонио мечтал о том, чтобы найти тайную, никому не известную дверь и уйти с ними. Он мечтал о том, как было бы хорошо, если бы он не был богат, не был патрицием. Лучше бы ему быть уличным мальчишкой, свободным петь и играть на скрипке всю ночь, посылая дивные звуки на все четыре стороны этой тесной каменной страны — той волшебной страны, которой был его город, громоздящийся вокруг него.

 

* * *

 

И все же в душе у Тонио нарастало предчувствие: что-то должно случиться.

Впрочем, как ему казалось, хуже того, что есть, уже ничего быть не могло.

И вот однажды после обеда Беппо по глупости привел Алессандро, главного певца собора Сан-Марко, послушать, как Тонио поет дуэтом со своей матушкой.

Кажется, незадолго до этого Беппо появился на пороге спальни Марианны и спросил, позволит ли она такой визит. Беппо страшно гордился голосом Тонио, а Марианну обожал как ангела.

— Конечно, приводи его в любое время, — весело сказала она. В этот момент она распивала уже вторую в этот день бутылку испанского сухого вина и бродила по комнате в халате. — Приводи. Я буду рада повидать его. Я станцую для него, если хочешь. Тонио может сыграть на тамбурине; мы устроим отличный праздник.

Тонио был оскорблен и унижен. Лина уложила хозяйку в постель. Конечно, Беппо должен был понять: ведь он стар и мудр. Учитель ничего не сказал, лишь сверкнули его маленькие голубые глазки, а несколько дней спустя Алессандро уже стоял в музыкальной гостиной в роскошном бархатном кремовом костюме и зеленом жилете из тафты. Было очевидно, что он чрезвычайно рад этому приглашению.

Марианна крепко спала при поднятых шторах. Тонио предстояло разбудить горгону Медузу.

Пробежавшись гребнем по волосам и надев лучший костюм, он в одиночестве отправился к Алессандро и пригласил его войти в дом, словно был здесь хозяином.

— Я в растерянности, синьор, — сказал он. — Моя матушка больна. Мне неловко петь для вас одному.

Но даже в этой неожиданной компании он почувствовал душевный подъем. Солнечный свет заливал резную мебель из красного дерева и обитые камчатной тканью мягкие диваны, составлявшие убранство гостиной. И, несмотря на выцветший ковер и потрескавшийся потолок, комната выглядела очень мило.

— Пожалуйста, принеси кофе, — попросил он Беппо.

А потом открыл клавесин.

— Простите меня, ваше превосходительство, — мягко сказал Алессандро. — У меня и в мыслях не было вас побеспокоить. Я думал, что просто посижу где-нибудь в сторонке, пока вы с матушкой будете петь, и не стану вам мешать. Беппо много рассказывал мне о ваших дуэтах, и к тому же я помню ваш голос. Я его не забыл.

Его улыбка была ласковой и задумчивой. Без своих хоровых одежд он уже не выглядел неземным созданием и походил скорее на деревенского богатыря, чем на аристократа. Каждый его жест смягчался плавным ритмом голоса.

Тонио засмеялся. Но он был одинок и знал, что непременно расплачется, если этот человек сейчас уйдет.

— Садитесь, пожалуйста, синьор, — предложил он. И обрадовался, когда появилась Лина с чайником, а за ней — Беппо с целой стопкой нот.

Тонио был страшно взволнован. Ему пришло в голову, что, если его общество будет приятно для Алессандро, тот будет приходить к нему снова и снова. Он взял партитуру последней оперы Вивальди, «Монтесума». Все арии были для него новы, но он не мог рисковать, исполнив что-то старое и банальное. Ему понадобилось всего несколько секунд, чтобы погрузиться в энергичную и драматическую вещь, и голос его быстро окреп.

Он никогда не пел в этой комнате. Здесь было больше голого мрамора, чем ковров и драпировки. Возник великолепный резонанс, и, когда Тонио замолчал, тишина напугала его. Он не смотрел на гостя. Но прислушивался к себе и удивлялся нарастающему любопытному ощущению: какому-то смущенному восторгу.

Он повернулся к Алессандро и импульсивно подозвал его. И был безумно рад тому, что евнух поднялся и устроился рядом с ним за клавесином. Тонио быстро начал первый дуэт и услышал тот самый восхитительный голос, как могучая сила поднимающий и выводящий вперед его собственный.

За этим последовал другой дуэт, а потом еще один, и когда дуэтов уже не осталось, они принялись сами составлять их из арий. Они выбрали из этой стопки и спели все, что им нравилось, и даже кое-что, что им вовсе не нравилось, а потом перешли к другой музыке. В конце концов Тонио уговорил Алессандро присесть рядом с ним на скамеечку, и им подали кофе.

Затем пение продолжилось и продолжалось до тех пор, пока между гостем и маленьким хозяином уже не осталось никаких формальностей. Алессандро указывал ему на разные нюансы того или иного сочинения. Он то и дело замолкал, настаивая на том, чтобы Тонио пел один, и в этом случае его ободряющие слова были такими теплыми и взволнованными, словно он пытался убедить мальчика в величии его дарования и в том, что эти слова не являются пустой лестью.

Они прекратили пение только тогда, когда кто-то поставил перед ними подсвечник. Дом погрузился во тьму: было уже поздно, а они этого даже не заметили, позабыв обо всем.

Тонио притих. Мрачный вид окружающих предметов действовал на него подавляюще. Комната, словно глубокая пещера, разверзлась перед ним, и ему захотелось озарить ее всеми свечами, которые он мог бы найти. Музыка все еще звучала у него в голове, а вместе с нею пульсировала боль, и когда он увидел на лице Алессандро ласковую улыбку, встретил его задумчивый, исполненный благоговения взгляд, то почувствовал к этому человеку непреодолимую любовь.

Он хотел рассказать ему о той давнишней ночи, когда впервые пел в соборе Сан-Марко, о том, как ему это понравилось, и о том, что воспоминание об этом останется в нем навсегда. Но было совершенно невозможно облечь в слова то первое детское желание стать певцом, невозможно выговорить: «Конечно, я не могу им быть», невозможно объяснить ему комизм положения, то, что он ведь не знал, кем был Алессандро... Он отбросил эти мысли, неожиданно устыдившись.

— Послушайте, вы должны остаться на ужин, — заявил он, вставая. — Беппо, передай, пожалуйста, Анджело, что я хотел бы и его увидеть с нами за столом. И скажи поскорей Лине. Мы будем ужинать в главной столовой.

Стол был быстро накрыт подобающей скатертью и сервирован серебряными приборами. Тонио попросил принести больше свеч. Усевшись во главе стола, там, где сидел обычно, когда обедал в одиночестве, он быстро увлекся беседой.

Алессандро весело смеялся, пространно отвечал на вопросы, хватил вино. И вскоре уже описывал недавний прием у дожа.

Такие приемы были просто чудовищны, ведь за столом сидели сотни приглашенных, а простые люди с площади ломились в открытые двери, чтобы поглазеть на них.

— И тут одна серебряная тарелка пропала. — Алессандро улыбнулся, подняв густые темные брови. — И представьте себе, ваше превосходительство, государственные мужи терпеливо ждали, пока пересчитают все серебро. Я еле удержался от смеха.

В том, как он рассказывал об этом, не чувствовалось непочтительности, к тому же он быстро переключился на другую тему. В нем была какая-то расслабленная утонченность. При свете свечей его длинное лицо было таким сглаженным, что казалось почти неземным.

И Тонио неожиданно для себя осознал, что Анджело и Беппо тихо сидят по его правую руку и делают все, что он им ни скажет. Так, Тонио предложил открыть вторую бутылку вина, и Анджело тут же послал за нею.

— И обязательно десерт! — добавил Тонио. — Если у нас нет ничего дома, пошлите кого-нибудь за шоколадом или мороженым.

Беппо действительно смотрел на него с восхищением, а Анджело даже с некоторым испугом.

— Но скажите мне, что вы чувствуете, когда поете для монарха: короля Франции, короля Польши?

— Нет разницы в том, для кого поешь, ваше превосходительство, — ответил Алессандро. — Просто хочешь, чтобы все было безупречно. На твой собственный слух. Ведь ошибки невыносимы. Поэтому я никогда не пою в одиночестве, у себя. Я не хочу услышать что-нибудь, что... несовершенно.

— Но опера? Неужели вы никогда не хотели петь на сцене? — настаивал Тонио.

Алессандро сложил пальцы домиком. Он явно задумался над ответом.

— Стоять перед рампой — совсем другое дело. Боюсь, я не смогу этого объяснить. Вы видели певцов на...

— Нет, еще нет, — ответил Тонио и внезапно покраснел. Сейчас гость поймет, насколько он еще юн и как нелепо все происходящее.

Но Алессандро спокойно продолжал, объясняя, что на сцене актер предстает в образе другого человека, ему приходится играть, правильно держать себя и притом быть все время на виду. В церкви совсем не так: там главное голос.

Тонио отпил еще вина и уже собирался сказать, как страстно желает посмотреть оперу, но вдруг заметил, что Анджело и Беппо поспешно встали. Алессандро быстро перевел взгляд в другой конец стола и тоже вскочил. Тонио невольно последовал их примеру и лишь тогда увидел в голубоватом полумраке фигуру отца.

Андреа только что вошел в столовую. Свет падал на его тяжелое красное одеяние. За его спиной стояло множество других людей.

Синьор Леммо, его секретарь, стоял рядом с ним, а за ним — те молодые люди, которые учились у почтенного старейшины риторике и политическому такту.

Тонио так перепугался, что потерял дар речи.

О чем он думал, приглашая гостя поужинать? Андреа между тем уже стоял перед ним. Тонио склонился, чтобы поцеловать отцу руку, не представляя, что может за этим последовать.

А потом он увидел, что отец улыбается.

В полнейшем изумлении следил Тонио за тем, как отец садится на стул рядом с Алессандро. Некоторые из молодых людей получили приглашение остаться. Синьор Леммо велел старому лакею Джузеппе зажечь факелы на стенах, и синие атласные обои внезапно чудесным образом ожили.

Андреа много говорил, отпускал остроумные замечания. Для него и молодых людей принесли ужин, и в бокал Тонио подливали и подливали вина, а когда отец посматривал на сына, в его глазах светились лишь теплота, ласка, безграничная любовь, проявлявшаяся решительно и шедро.

 

* * *

 

Сколько это длилось? Два часа, три? Потом Тонио лежал в постели, вспоминая каждое произнесенное слово, каждый взрыв смеха. После ужина они снова отправились в музыкальную гостиную, и впервые в жизни Тонио пел для своего отца. Алессандро пел тоже, а потом они вместе пили кофе с кусочками свежей дыни, а еще им подали чудесное мороженое на серебряных тарелочках, и отец предложил Алессандро курительную трубку и даже захотел, чтобы его юный сын тоже попробовал.

В этой компании Андреа выглядел очень старым. Прозрачная кожа на его лице была столь иссохшей, что через нее проглядывали кости черепа. Но неменяющиеся глаза его, как всегда, мягко лучились и резко контрастировали с остальным обликом. Тем не менее губы его иногда старчески дрожали, а когда он встал, чтобы попрощаться с гостем, было видно, что напряжение болезненно для него.

Когда компания удалилась, вероятно, уже перевалило за полночь. И, двигаясь медленно и осторожно, Андреа двинулся за Тонио в его комнаты, где не бывал никогда, за исключением тех случаев, когда сын болел. Он почти торжественно вступил в спальню и оглядел ее с явным одобрением.

Он казался слишком великолепным для этого места, слишком величественным.

Свеча бросала отблески на его белые волосы, дымкой обрамляющие лицо.

— Ты стал уже совсем самостоятельным, сын мой, — сказал Андреа, и в его голосе не слышалось упрека.

— Простите меня, отец, — прошептал Тонио. — Мама была больна, а Алессандро...

Легким жестом отец остановил его.

— Я доволен тобой, сын мой, — произнес он.

И если у него были на этот счет какие-то другие мысли, то их он скрыл.

 

* * *

 

Но как только Тонио опустился в подушки, он тут же почувствовал крайнее возбуждение. Ему никак не удавалось улечься поудобнее. Руки и ноги дрожали.

Этот простой ужин был очень похож на его сны, на фантазии, в которых оживали его братья. Даже отец сидел с ними за столом. И теперь, когда все закончилось, он испытывал внутреннюю боль, и ничто не могло ее унять.

В конце концов, когда часы по всему дому пробили три, он поднялся с постели и, положив в карман тонкую восковую свечу и одну спичку, хотя ни то ни другое не могло ему понадобиться, отправился бродить по дому.

Он скитался по верхним этажам. Заглянул в старые комнаты Леонардо, где стояла голая, похожая на скелет кровать, потом в покои, в которых Филиппо жил со своей юной невестой, а теперь не осталось ничего, кроме выцветших пятен на стенах там, где раньше висели картины. Он зашел и в маленький кабинет, где на полках все еще стояли книги Джамбаттисты, а потом, миновав комнаты для прислуги, поднялся на крышу.

Легкий туман не скрывал город, но придавал ему особенную красоту. Темные черепичные крыши поблескивали от влаги, а огни площади вдалеке отражались в небе розовым ровным светом.

Прежние мысли овладели Тонио. Кто будет его женой? Имена и лица двоюродных сестер в монастырских школах ничего для него не значили. Но он представлял себе будущую подругу жизнерадостной и милой, воображал, как она откидывает с лица вуаль и смеется застенчиво и страстно. Она никогда не будет печальной и грустной. Вдвоем они примутся устраивать грандиозные балы, будут танцевать всю ночь, у них вырастут сильные сыновья, а летом они будут ездить с другими знатными семействами в свою виллу на Бренте. Даже ее старые тетушки и незамужние кузины смогут жить в этом доме, как и ее дядья, ее братья — место найдется для всех. Он прикажет сменить все обои, всю драпировку. Заскрипят ножи, счищая плесень с настенных росписей. Здесь не останется ни одного пустого или холодного помещения, у его сыновей будут друзья, и десятки этих друзей будут все время приходить в гости со своими воспитателями и няньками. Он так и представлял себе этих детишек, вставших парами и приготовившихся танцевать менуэт, в чудесных шелковых костюмчиках и платьицах самых разных пастельных тонов, представлял себе, как дом звенит от музыки! Он никогда не будет оставлять их одних, своих детей. Не важно, насколько он будет занят своими государственными делами, он никогда, никогда не оставит их одних в таком пустом огромном доме, он никогда...

И эти мысли все еще переполняли его, когда он спустился по каменным ступенькам и вошел в холодные покои матери.

Здесь он зажег спичку, чиркнув ею о свой башмак, и поднес ее к тонкой свече.

Мать спала так глубоко, что ничто не могло ее потревожить. Когда он приблизился, то уловил несвежее дыхание, однако лицо ее было удивительно гладким и оттого совершенно невинным. Впервые он столь долго без отрыва наблюдал за ней. Смотрел на ее маленький подбородок, на бледную яремную впадину.

Загасив свечу, он забрался в постель и лег рядом. Ее тело было таким теплым под покрывалами. Она пододвинулась к нему и обвила своей рукой его руку, словно хотела прижаться к ней.

Лежа с нею, он придумывал для нее сны.

Он воображал множество модно одетых дам, а рядом с ними — кавалеров. Но это ему не понравилось. Со смутным ужасом он представлял себе всю ее жизнь: она как будто медленно проходила перед ним. Он увидел ее безнадежное одиночество, ее постепенное угасание.

Прошло много времени, прежде чем она тихонько застонала во сне. Потом еще раз, громче.

— Мама, — прошептал он. — Я здесь. Я с тобой.

Она попыталась сесть. Волосы упали ей на лицо, как неряшливая вуаль.

— Мой милый, мое сокровище, — сказала она. — Дай мне стакан.

Он откупорил бутылку. И смотрел, как она выпила и откинулась на спину. Убрав волосы с ее лба, он еще долго лежал, опершись на локоть, и просто смотрел на нее.

 

* * *

 

На следующее утро он почти не поверил, когда Анджело сообщил ему, что отныне они ежедневно по часу будут гулять на площади.

— Но, конечно, не во время карнавала! — добавил учитель сердито. А потом сказал не слишком уверенно и чуть воинственно, словно не одобрял этого: — Ваш отец говорит, что вы уже достаточно взрослый для этого.

 

 

После кратких мгновений, проведенных с молодым маэстро, Гвидо стало казаться, что либо он отмечен каким-то знаком, дающим дар всевидения, либо с его глаз была удалена болезненная пелена: весь мир оказался исполнен соблазна. Теперь каждую ночь он лежал в постели и не мог заснуть: отовсюду из темноты доносились звуки любовных соитий. А в оперном театре женщины откровенно улыбались ему.

Наконец однажды вечером, когда другие кастраты готовились ко сну, он отправился в дальний конец коридора на верхнем этаже. Ночь укрыла его от посторонних глаз, когда, полностью одетый, он сел на подоконник, вытянув одну ногу. Прошел, кажется, целый час, потом начали появляться чьи-то неразличимые в темноте тени, захлопали двери, и наконец в лунном свете показалась фигура Джи-но, поманившего его согнутым пальцем.

В уютном и чистом чуланчике для хранения белья Джино подарил ему самое долгое, самое восхитительное объятие. Всю ночь они лежали на постели из сложенных простыней, и наслаждение накатывало головокружительными волнами, то утихая, то снова и снова возрождаясь, чтобы длиться вечно. Кожа Джино была бархатистой и душистой, его рот — сильным, а пальцы — бесстрашными. Он нежно играл с ушами Гвидо, легонько теребил соски, целовал волосы между ног и с огромным терпением подводил его к высшим моментам страсти.

В последующие ночи Джино поделился новым партнером с Альфредо, а потом и с Алонсо. Иногда они лежали в темноте вдвоем, а иногда и втроем. Для них не было ничего необычного в том, чтобы один обнимал сверху, а другой снизу, и острые удары Альфредо почти причиняли Гвидо боль, в то время как жадный, ненасытный рот Алонсо доводил его до экстаза.

Но настал день, когда более грубые и бездушные совокупления с обыкновенными студентами отвлекли Гвидо от этих утонченно сдержанных соитий. Он совсем не боялся настоящих мужчин и не подозревал, что его собственный грозный вид все время отпугивал их.

Но потом и эти грубые, волосатые молодые люди разонравились ему.

В них было что-то такое примитивное, что вскоре совершенно наскучило Гвидо.

Он хотел евнухов, приятных и искусных знатоков тела.

И еще он хотел женщин.

Случайно или нет, но именно с женщинами испытал он максимальное приближение к полному удовлетворению. Приближением оно было только потому, что он не испытывал любви. Иначе оно поглотило бы его полностью. Бедные, вечно немытые уличные девчонки были его любимицами. Они радовались золотой монете, обожали его мальчишескую внешность и считали его одежду и манеры восхитительными. Он быстро раздевал их в комнатушках отведенных для этих целей дешевых таверен, и им дела не было до того, что он евнух, возможно потому, что они надеялись получить от него хоть капельку нежности; а если и так, то ему было все равно, ведь он их больше не увидит, и всегда найдется много других взамен.

Но по мере того как росла его слава, двери распахивались перед Гвидо повсюду. После званых ужинов, во время которых он пел, прекрасные дамы зазывали его наверх в свои апартаменты.

Он постепенно привык к шелковым простыням, позолоченным херувимчикам над овальными зеркалами и воздушным балдахинам.

На семнадцатом году жизни у него, в качестве тайной и непостоянной любовницы, появилась красивая графиня, дважды побывавшая замужем и очень богатая. Ее экипаж часто забирал его прямо от двери, ведущей на сцену. Или, распахнув окно своей комнатки в мансарде после нескольких часов занятий, он видел, как карета медленно проезжает внизу, под тяжелыми ветвями деревьев.

Новая любовница была старовата для него, ее лучшие времена прошли, но все же она была страстна и полна дразнящего желания. Опустив глаза, она краснела до самых сосков в его объятиях, и он чувствовал, что улетает.

Это были чудесные, благословенные времена. Гвидо был почти готов к Риму и своей первой роли в римской опере. В восемнадцать лет его рост достиг пяти футов десяти дюймов[12], а легкие развились настолько, что огромный зал театра мог заполниться леденящей чистотой его голоса без всякого аккомпанемента.

И именно в этот год он потерял свой голос навсегда.

 

 

Площадь была не слишком большой победой, но в течение нескольких следующих дней Тонио испытывал настоящий экстаз. Небо казалось ему беспредельно голубым. Полосатые навесы вниз и вверх по каналу трепетали на теплом ветру, а в ящиках за окнами благоухали свежие весенние цветы. Даже Анджело, казалось, был доволен, хотя и выглядел в своей черной сутане довольно мрачным и несколько нерешительным. Он заметил вскоре, что, похоже, вся Европа стекается на предстоящий праздник. Куда ни повернись, везде слышалась иностранная речь.

Кофейни переместились из маленьких убогих комнатушек в аркады и заполнились богатым и бедным людом вперемежку. Обслуживающие девушки бегали туда-сюда в коротких юбках и ярких красных кофточках, восхитительно обнажив руки. Тонио достаточно было одного взгляда на них, чтобы почувствовать нарастающее возбуждение. Ленточки и кудряшки делали их невыразимо красивыми в его глазах, а их щиколотки в чулках были так хорошо видны, что Тонио приходила в голову мысль: если бы благородные дамы одевались так же, это привело бы к концу цивилизации.

Каждый день он уговаривал Анджело остаться немного подольше и пройти немного подальше.

Ничто, казалось, не могло сравниться с площадью во время обычного представления. Под арками сидели рассказчики, собиравшие вокруг себя группы слушателей, а вокруг расхаживали патриции в роскошных одеяниях и фланировали дамы в ярких нарядах из набивного шелка, столь непохожих на те черные платья, в которых они обычно посещали церковь по праздникам; даже в нищих присутствовало какое-то очарование.

Но была еще и Мерчериа[13]. Тонио увлек Анджело за собой к часовой башне собора Сан-Марко и вскоре уже торопливо шагал по вымощенной мрамором улице, на которой смешались все виды торговли и ремесла Венеции. Здесь теснились лавки кружевниц и ювелиров, аптекарей и шляпников, продававших экстравагантные головные уборы, украшенные фруктами и птицами, а в некоторых витринах красовались большие французские куклы, разодетые по парижской моде.

Но Тонио восхищали даже самые простые вещи, и он спешил к булочным на улице Панеттерия, толкался в лавчонках рыбного рынка, а добравшись до моста Риальто, бродил там среди зеленщиков.

Конечно, Анджело и слушать не желал о том, чтобы присесть в каком-нибудь кафе или в таверне, а Тонио ужасно хотелось отведать дешевой еды и плохого вина, может быть, просто потому, что все это выглядело так экзотично.

Однако он пытался не глупить.

Всему свое время. Анджело походил скорее не на молодого человека, а на высохший стручок, а поскольку он теперь был ростом ниже, чем его порывистый воспитанник, то, не дав ему времени на раздумья, можно было легко выкинуть какую-нибудь новую шалость. Схватив газету с лотка уличного разносчика, Тонио успевал прочесть кучу сплетен, пока Анджело понимал, что же он, собственно, делает.

Но самым сильным соблазном для Тонио была книжная лавка. Он видел, как в ней собираются богато одетые господа и пьют кофе и вино, а иногда оттуда доносились взрывы смеха. Здесь говорили о театре, обсуждали достоинства композиторов, авторов новых опер. Здесь продавались иностранные газеты, политические трактаты, стихи.

Анджело тащил его вперед. Иногда они бродили по центру площади, и, совершая круг за кругом, Тонио испытывал огромное наслаждение от этого движения вместе с толпой и то и дело радостно пугался шумно взмывающих ввысь голубей.

Если бы он подумал о том, что Марианна сейчас дома за задернутыми занавесями, он бы заплакал.

 

* * *

 

Они выходили в город уже четыре дня, причем всякая следующая вылазка была более занимательной и волнующей, чем предыдущая, и на четвертый день заметили на улице Алессандро, а потом произошло маленькое событие, повергшее Тонио в ужас.

Он был счастлив видеть Алессандро и, когда тот направился в книжную лавку, решил воспользоваться представившейся ему возможностью. Через пару минут — Анджело не успел даже перехватить его — он оказался внутри забитой людьми маленькой лавки, среди ароматов табачного дыма и кофе, и легонько коснулся рукава Алессандро, чтобы привлечь его внимание.

— Ваше превосходительство! — Алессандро быстро обнял Тонио. — Какая приятная встреча! Куда вы идете?

— За вами, синьор! — ответил Тонио, немедленно почувствовав себя маленьким и смешным.

Но Алессандро был очень любезен и тут же стал говорить о том, как ему понравился их недавний ужин. Все вокруг, похоже, были заняты беседой, так что Тонио почувствовал уютную незаметность. Кто-то говорил об опере и о новом неаполитанском певце, Каффарелли.

— Он — величайший певец в мире, — донеслось до него. — Что вы об этом скажете?

Потом кто-то отчетливо назвал фамилию Трески, а потом снова повторил: «Трески», но с именем Карло — «Карло Трески».

— Вы нас не представите? — послышался тот же мужской голос — Ведь это Марк Антонио Трески, правда?

— Вылитый Карло, — сказал кто-то, и Алессандро, мягко повернув Тонио к кучке молодых людей, начал перечислять их имена, и они кивали, представляясь, а потом кто-то спросил Алессандро, считает ли он, что Каффарелли — лучший певец в Европе.

Все это казалось Тонио чудесным. Но внимание Алессандро было полностью обращено к нему, и во внезапном порыве чувств он предложил певцу выпить с ним по бокалу вина.

— С превеликим удовольствием, — откликнулся Алессандро. Он выбрал две английские газеты и быстро за них уплатил. — Что до Каффарелли, — кинул он через плечо, — то я узнаю, насколько он велик, когда услышу его.

— Это новая опера? Этот Каффарелли приезжает сюда? — спросил Тонио. Ему здесь нравилось, и нравилось даже то, что все хотели познакомиться с ним.

Но Алессандро вел его к двери; несколько человек поднялись, чтобы кивнуть ему.

А потом случилась встреча, которой суждено было поменять цвет неба и вид белоснежных облаков и омрачить весь этот день.

Один из молодых патрициев проследовал за ними в аркаду. Высокий блондин с проседью, с кожей такой смуглой, словно он побывал в какой-то тропической стране и ему там пришлось несладко. На нем было не официальное платье, а широкий и свободный табарро[14], и было во всем его облике что-то почти угрожающее, хотя Тонио, мельком взглянув на него, не мог понять, почему ему так казалось.

— Вы не могли бы выбрать кафе? — обратился Тонио к Алессандро.

Это был хитрый план. Анджело побаивался Алессандро, как, впрочем, побаивался теперь и самого Тонио. Наконец-то. Жизнь становилась все лучше и лучше.

Но тот человек неожиданно коснулся руки Тонио.

— Ты не помнишь меня?

— Нет, синьор. Должен признаться, нет, — улыбнулся Тонио. — Простите, пожалуйста.

Но тут же у него возникло какое-то странное ощущение. Тон, которым говорил этот человек, был вежливым, но его выцветшие голубые глаза, слегка слезящиеся, словно от какой-то болезни, смотрели на него холодно.


Дата добавления: 2015-10-29; просмотров: 94 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Часть первая 1 страница | Часть первая 2 страница | Часть первая 5 страница | Часть первая 6 страница | Часть первая 7 страница | Часть вторая 1 страница | Часть вторая 2 страница | Часть вторая 3 страница | Часть вторая 4 страница | Часть третья 1 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Шри Сатьямангалам Венкатарама Айяр| Часть первая 4 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.027 сек.)