Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

И другие рассказы 5 страница

Читайте также:
  1. A Christmas Carol, by Charles Dickens 1 страница
  2. A Christmas Carol, by Charles Dickens 2 страница
  3. A Christmas Carol, by Charles Dickens 3 страница
  4. A Christmas Carol, by Charles Dickens 4 страница
  5. A Christmas Carol, by Charles Dickens 5 страница
  6. A Christmas Carol, by Charles Dickens 6 страница
  7. A Flyer, A Guilt 1 страница

Экскурсия нача­лась с пещер. Там при входе есть крохотная келья с маленьким окошком. В этой келье в на­чале XIX века подвизался затворник иеросхимо- нах Лазарь. Здесь же он и похоронен. Над могиль­ной плитой висят его вериги и тяжелый железный крест.

— В этой келье двадцать пять лет подвизался в затворе иеросхимонах Лазарь, — начал свою экс­курсию отец Нафанаил.— Я сейчас расскажу вам об этом удивительном подвижнике.

— А куда этот ваш Лазарь здесь в туалет хо­дил? — громко поинтересовался один из юных экс­курсантов.

 

Его спутники просто покатились от хохота.

Отец Нафанаил терпеливо дождался, когда они успокоятся.

— Куда в туалет ходил? Хорошо, я вам сейчас по­кажу!

Он вывел озадаченных экскурсантов из пе­щер и повел их через весь монастырь к скрыто­му от посторонних глаз хозяйственному двору. Здесь, на отшибе, ютился старый нужной чулан­чик. Выстроив экскурсантов пред этим заведени­ем полукругом, как делают обычно в музеях, отец Нафанаил торжественно указал на него рукой и произнес:

— Вот сюда иеросхимонах Лазарь ходил в туалет! А теперь стойте и смотрите!

И, развернувшись спиной к изумленным моло­дым людям, оставил их одних.

Когда те пришли в себя, старший группы разы­скал наместника и выразил свое негодование слу­чившимся. На что отец наместник ответил:

— Архимандрит Нафанаил доложил мне, чем вы интересовались. Именно это он вам и показал. Ничем больше помочь не можем!

Надо учитывать, что на дворе стоял 1984 год. А тогда все было не так просто. Могли случиться и серьезные неприятности. Но наместники Пско­во-Печерского монастыря традиционно были силь­ными людьми.

 

* * *

Умирал вредный отец Нафанаил необычайно тихо и смиренно. Когда врачи предложили поста­вить ему сердечный стимулятор, он умолил отца на­местника этого не делать:

 

— Отцы, представьте, — говорил он, — душа хо­чет отойти к Богу, а какая-то маленькая электриче­ская штучка насильно запихивает ее обратно в тело! Дайте душе моей отойти в свой час!

Я имел счастье навестить отца Нафанаила неза­долго до его кончины и был поражен бесконеч­ной добротой и любовью, исходившими от старца. Вместо того чтобы беречь последние оставшиеся для жизни силы, этот невероятно экономный во всем другом церковный скряга отдавал всего себя чело­веку, которого лишь на несколько минут посылал к нему Господь Бог. Как, впрочем, поступал он всю свою жизнь. Только когда-то мы этого не понимали.

 

 

Два года я ежедневно после своих послуша­ний читал Неусыпаемую Псалтирь. Это такая особая традиция, когда в монастыре не прекращают молитву ни днем ни ночью, попе­ременно читая Псалтирь, а потом, по особым помянникам поминают множество людей о здравии и о упокоении.

Моя череда приходилась на поздний вечер — с одиннадцати часов до полуночи. На смену мне приходил схиигумен Мелхиседек. Он продолжал чтение Псалтири до двух часов ночи.

Отец Мелхиседек был удивительный и таинст­венный подвижник. Кроме как на службах, его поч­ти не было видно в монастыре. На братской трапезе он появлялся только по праздникам. Но и за столом сидел, склонив голову под схимническим куколем, и почти ни к чему не притрагивался.

Великая схима в Русской Церкви — это высшая степень отречения от мира. Принимая схимниче­ский постриг, монах оставляет все прочие послуша­ния, кроме молитвы. Ему, как и при монашеском постриге, вновь меняют имя. Епископы-схимники складывают с себя управление епархией, монахи- священники освобождаются ото всех обязанностей, кроме служения литургии и духовничества.

Отец Мелхиседек появлялся под сводами неболь­шого и слабо освященного Лазаревского храма, где читали Неусыпаемую Псалтирь, всегда за мину­ту до того, как часы на монастырской колокольне должны были пробить двенадцать. У царских врат он медленно клал три земных поклона и ждал, ког­да я подойду. Преподав мне благословение, он зна­ком отсылал меня, чтобы в одиночестве приступить к молитве.

За целый год он не сказал мне ни слова. В древнем монашеском Патерике рассказывается: «Три монаха имели обыкновение ежегодно приходить к авве Ан­тонию Великому. Двое из них вели с ним душеспаси­тельные беседы, а третий всегда молчал и ни о чем не спрашивал. После долгого времени авва Антоний спросил у него: “Вот ты сколько времени ходишь сюда и почему никогда ни о чем не спрашиваешь?” Монах отвечал ему: “Для меня, отец, довольно и смо­треть на тебя”». К тому времени я тоже понимал, как необычайно мне посчастливилось, что каждую ночь я могу хотя бы видеть этого подвижника.

Но все-таки однажды я набрался смелости и дерз­нул нарушить привычный ритуал. Более того, когда отец Мелхиседек, как обычно, благословил меня у царских врат, я отважился задать вопрос, с кото­рым очень хотели, но не решались обратиться к нему, наверное, все послушники и молодые монахи в мо­настыре.

История заключалась в следующем. Отец Мелхисе­дек до принятия великой схимы служил в монастыре, как все священники, и звали его игумен Михаил. Он был искусным и усердным столяром. В храмах и в кельях у братии до сих пор сохранились киво­ты, аналои, резные рамы для икон, стулья, шкафы, прочая мебель, сделанные его руками. Трудился он, к радости монастырского начальства, с раннего утра до ночи.

Однажды ему благословили выполнить для оби­тели большую столярную работу. Несколько меся­цев он трудился, почти не выходя из мастерской. А когда закончил, то почувствовал себя столь плохо, что, как рассказывают очевидцы, там же упал и — умер. На взволнованные крики свидетелей несча­стья прибежали несколько монахов, среди которых был и отец Иоанн (Крестьянкин). Отец Михаил не подавал никаких признаков жизни. Все собрав­шиеся в печали склонились над ним. И вдруг отец Иоанн сказал:

— Нет, это не покойник. Он еще поживет!

И стал молиться. Недвижимо лежащий монас­тырский столяр открыл глаза и ожил. Все сразу за­метили, что он был чем-то потрясен до глубины души. Немного придя в себя, отец Михаил стал умо­лять, чтобы к нему позвали наместника. Когда тот наконец пришел, больной со слезами начал просить постричь его в великую схиму.

Говорят, услышав такое самочинное желание своего монаха, отец наместник, в свойственной ему отрезвляющей манере, велел больному не валять дурака, а поскорее выздоравливать и приступать к работе — раз уж помереть толком не смог. Но, как гласит то же монастырское предание, на следую­щее утро наместник сам, без всякого приглашения и в заметной растерянности, явился в келью отца

Михаила и объявил ему, что в ближайшее время со­вершит над ним постриг в великую схиму.

Это было так не похоже на обычное поведение грозного отца Гавриила, что произвело на братию чуть ли не большее впечатление, чем воскресение умершего. По монастырю разнесся слух, что на­местнику ночью явился святой покровитель Псково-Печерского монастыря преподобный игумен Корнилий, которому в XVI веке Иван Грозный соб­ственноручно отрубил голову, и сурово повелел на­местнику немедленно исполнить просьбу вернувше­гося с того света монаха. Повторюсь, это всего лишь монастырское пре­дание. Но, во всяком случае, вскоре над отцом Михаилом был совершен схимнический постриг, и с тех пор он стал называться схиигуменом Мелхиседеком.

Отец наместник дал схимнику очень редкое имя в честь древнего и самого таинственного библей­ского пророка. По какой причине наместник назвал его именно так, тоже остается великой загадкой. Хотя бы потому, что сам отец Гавриил ни на постри­ге, ни во все оставшиеся годы так ни разу и не смог правильно выговорить это ветхозаветное имя. Как он ни старался, но коверкал его нещадно. Причем от этого у него всякий раз портилось настроение, и мы боялись попасть ему под горячую руку.

В монастыре знали, что в те минуты, когда отец Мелхиседек был мертв, ему открылось нечто такое, после чего он вновь восстал к жизни совершен­но изменившимся человеком. Нескольким своим близким сподвижникам и духовным чадам отец Мелхиседек рассказывал, что он пережил тогда. Но даже отзвуки этого повествования были крайне необычными. И мне, и всем моим друзьям, конечно же, хотелось узнать тайну от самого отца Мелхиседека.

И вот той ночью, когда в Лазаревском храме я на­брался смелости впервые обратиться к схимнику, то спросил именно об этом: что видел он там, отку­да обычно никто не возвращается?

Выслушав мой вопрос, отец Мелхиседек долго стоял молча у царских врат опустив голову. А я все больше замирал от страха, справедливо полагая, что дерзостно разрешил себе нечто совершенно непозволительное. Но наконец схимник слабым от редкого употребления голосом начал говорить.

Он рассказал, что вдруг увидел себя посреди огромного зеленого поля. Он пошел по этому полю, не зная куда, пока дорогу ему не преградил огромный ров. Там, среди грязи и комьев земли, он увидел множество церковных кивотов, аналоев, окладов для икон. Здесь же были и исковерканные столы, сломанные стулья, какие-то шкафы. При­глядевшись, монах с ужасом узнал вещи, сделанные его собственными руками. В трепете он стоял над этими плодами своей монастырской жизни. И вдруг почувствовал, что рядом с ним кто-то есть. Он под­нял глаза и увидел Матерь Божию. Она тоже с гру­стью смотрела на эти многолетние труды инока.

Потом Она проговорила:

— Ты монах, мы ждали от тебя главного — покая­ния и молитвы. А ты принес лишь это...

Видение исчезло. Умерший очнулся снова в мо­настыре.

После всего случившегося отец Мелхиседек полно­стью переменился. Главным делом его жизни стало то, о чем говорила ему Пресвятая Богородица, — покаяние

и молитва. Плоды теперь уже духовных трудов не замедлили сказаться в его глубочайшем смирении, плаче о своих грехах, искренней любви ко всем, в полном самоотвержении и превышающих челове­ческие силы аскетических подвигах. А потом и в за­меченной многими прозорливости и в деятельной молитвенной помощи людям.

Видя, как он с совершенной отчужденностью от мира подвизается в невидимых и непостижи­мых для нас духовных битвах, мы, послушники, решались обращаться к нему лишь в самых исклю­чительных случаях. К тому же его еще и побаи- вались: в монастыре знали, что отец Мелхиседек весьма строг как духовник. И он имел на это право. Его неукоснительная требовательность к чистоте души всякого христианина питалась лишь вели­кой любовью к людям, глубоким знанием законов духовного мира и пониманием, насколько непри­миримая борьба с грехом жизненно необходима для человека.

Этот схимник жил в своем, высшем мире, где не терпят компромиссов. Но если уж отец Мел­хиседек давал ответы, то они были совершенно необычны и сильны какой-то особой, самобытной силой.

Однажды в монастыре на меня обрушилась лави­на незаслуженных и жестоких, как мне представля­лось, испытаний. И тогда я решил пойти за советом к самому суровому монаху в обители — схиигумену Мелхиседеку.

В ответ на стук в дверь и на положенную молит­ву на порог кельи вышел отец Мелхиседек. Он был в монашеской мантии и епитрахили — я застал его за совершением схимнического правила.

 

Я поведал ему о своих бедах и неразрешимых проблемах. Отец Мелхиседек выслушал все, непо­движно стоя передо мной, как всегда, понурив го­лову. А потом поднял на меня глаза и вдруг горько­горько зарыдал...

— Брат! — сказал он с невыразимой болью. — Что ты меня спрашиваешь? Я сам погибаю!

Старец-схиигумен, этот великий, святой жизни подвижник и аскет, стоял передо мной и плакал от неподдельного горя, что он воистину — худший и грешнейший человек на земле! А я с каждым мгно­вением все отчетливее и радостнее понимал, что

 

множество моих проблем, вместе взятых, — не стоят ровно ничего! Более того, эти проблемы здесь же и совершенно ощутимо для меня безвозвратно уле­тучивались из души. Спрашивать еще о чем-то или просить помощи у старца уже не было нужды. Он сделал для меня все, что мог. Я с благодарностью поклонился ему и ушел.

Все на нашей земле — простое и сложное, малень­кие человеческие проблемы и нахождение велико­го пути к Богу, тайны нынешнего и будущего века — все разрешается лишь загадочным, непостижимо прекрасным и могущественным смирением. И даже если мы не понимаем его правды и смысла, если оказываемся к этому таинственному и всесильному смирению неспособными, оно само смиренно при­открывается нам через тех удивительных людей, ко­торые могут его вместить.

 

 

 

Есть в монастырях кроме Неусыпаемой Псал­тири еще одна особая служба — чтение мо­лебна с акафистами. Это когда к обычному молебну прибавляют службы тем или иным свя­тым. Ни в древних уставах, ни в практике других православных стран такого, кажется, нет, только у нас, в России. Но народ к этим службам очень пристрастился, и акафистов в Печорах заказыва­ли много, иногда по пятнадцать-двадцать, так что богослужение продолжалось порой больше трех часов.

Молодые монахи очень тяготились этими од­нообразными, продолжительными службами. По­нять их было можно: ведь акафисты предназначе­ны для домашнего чтения и сочинялись они очень разными людьми — иногда великими церковными поэтами, а порой и благочестивыми провинциаль­ными барышнями. Так что тексты акафистов, мяг­ко говоря, не всегда совершенны. Молодые иеро­монахи старались как-нибудь увильнуть от этих молебнов.

На их счастье, был в Печорах человек, который в любой момент готов был подменить такого об­разованного собрата в исполнении служебной че­реды. Звали его архимандрит Антипа. Пришел он в монастырь давно, после войны, с полной грудью боевых наград, и стал духовным сыном старца схиигумена Саввы, которому был предан, что называет­ся, до гроба.

Несмотря на внушительный облик (а выглядел отец Антипа, как могучий старый лев с пламенно­рыжей густой гривой), батюшка этот был удивитель­но добр и всегда со всеми приветлив. Никто не видел его рассерженным или раздраженным. И это несмотря на то, что каждый день множество самых разных людей приходили к отцу Антипе на исповедь, за советом, а то и просто поговорить, отвести душу. За эту доброту многие стремились попасть к нему на исповедь. А он и рад — все грехи простит и своей священнической властью от них навеки разрешит! То-то было счастье!

Еще отец Антипа был начальником Неусыпаемой Псалтири. Если случалось, что кто-то из братии по болезни или по послушанию, а то и по нерадению пропустит свой час чтения, отец Антипа сам все ис­полнит за него и никогда никого не упрекнет. Хотя у самого ночью было не меньше трех часов чтения Псалтири.

И все же отрадой отца Антипы были молебны с акафистами. Он прямо весь сиял на этих несконча­емых службах и при этом обязательно добавлял еще и чтение трех-пяти синодиков, каждый — в добрый килограмм весом. Так уж он радовался и так глубоко чувствовал, сколь важны для живых и усопших цер­ковные молитвы. Народ эти его службы очень любил.

Но вот пришел день, когда отец Антипа со свои­ми больными ногами уже не мог больше подолгу сто­ять на молебнах. Отец благочинный объявил, что архимандрит Антипа освобождается от исполнения этих треб.

Последнюю свою службу батюшка совершал со сле­зами. Плакали и прихожане. Они жалели, что больше не будет на акафистах такого молитвенника. Не на шутку закручинились и молодые иеромонахи, сразу прикинув, сколько долгих молебнов им теперь при­дется служить без отца Антипы. Радовались только послушники-пономари: среди священников больше не оставалось охотников читать акафисты да синоди­ки так, что им конца-края не видно. И теперь послуш­ники, наконец-то, вовремя будут поспевать на обед.

Но все же больше всех скорбел отец Антипа. Ведь он не только служил свой последний молебен, но и в будущем лишался возможности читать любимые акафисты. Дело заключалось в том, что книги с ака­фистами (они так и назывались — акафистники) тогда в нашей стране не издавались, а в монастыре были только старательно переписанные прихожа­нами толстые тетради с этими текстами. Драгоцен­ные тетрадки хранились в специальном чемодан­чике, а чемоданчик, прежде находившийся всецело в распоряжении отца Антипы, отныне переходил к другим священникам.

К концу этой самой грустной за всю жизнь отца Антипы службы в Михайловский храм вошла группа зарубежных туристов. Видимо, они были потомками русских эмигрантов, потому что, хотя и выглядели ухоженными иностранцами, но крестились и при­кладывались к иконам правильно, как наши. Помо­лившись, паломники засобирались уходить, но тут одна из женщин достала из сумочки какую-то книжку и, издалека показав ее отцу Антипе, положила на сту­пеньку амвона перед алтарем.

Когда отец Антипа покидал храм, провожаемый рыдающими старушками, он вспомнил об оставлен­ной книге. Кряхтя, наклонился, поднял ее и открыл. Это был акафистник на славянском языке, изданный в Брюсселе.

С тех пор и до самой смерти отец Антипа не расставался с этим томиком заменившим для него весь его драгоценный чемоданчик. Книга оказалась хоть и небольшой, но напечатанной на такой тон­кой бумаге, что вмещала в себя, к радости старого батюшки, великое множество акафистов.

Бывало, этот огромный рыжий монах сидит, при­мостившись на скамеечке, на Святой горке со своей книжкой и, надев большие очки, усердно молится.

Перед смертью отец Антипа слег. В монастыр­ском лазарете его часто исповедовали и причащали, но в самый день смерти он нашел силы подняться. Взял крест с Евангелием и направился в пещеры — на могилу своего духовника. Здесь отец Антипа испо­ведовался давно умершему старцу схиигумену Савве за всю свою жизнь и испросил его молитв в далекий путь. А потом вернулся в лазарет — умирать.

Когда я приехал из Москвы на его похороны, то с удивлением не нашел гроб там, где в Печорах все­гда ставят новопреставленного для тридневной мо­литвы перед погребением — в водосвятной часовне. Оказалось, что часовня на ремонте, а гроб с отцом Антипой в связи с этим разместили в пещерах, пря­мо у могилы схиигумена Саввы. Даже смерть, как ни старалась, не смогла их разлучить. Здесь же его и похоронили.

 

Теперь отец Антипа и его духовник отец Савва вместе: и мощами — на земле, и духом — в Царствии Небесном.

Я говорю «мощами» не потому, что до церковно­го прославления можно объявить кого-то святым, а просто — тело всякого умершего православного христианина в Церкви называют мощами. Хотя об этом мало кто знает.

 

 

 

 

Одной из удивительных особенностей Пско­во-Печерского монастыря являются свя­тые пещеры. С них шестьсот лет назад и началась обитель. Подземные лабиринты тянутся под церквями, кельями, садами, полями на многие километры. Здесь когда-то и поселились первые мо­нахи. Под землей они соорудили храмы, здесь же, по древнему библейскому обычаю, хоронили в пес­чаных нишах почивших братий. Лишь позже, когда число иноков увеличилось, монастырь принялся об­устраиваться и на поверхности.

С тех давних времен пещеры стали называть «Бо­гом зданные», то есть построенные, созданные Бо­гом. Название это появилось не в силу природного происхождения пещер — впоследствии сами монахи значительно расширили разветвления подземных коридоров. А от того, что было замечено: тела по­койников, приносимые сюда, сразу прекращают издавать свойственный мертвому телу запах.

К нашему времени в пещерах похоронено более четырнадцати тысяч человек — монахов, печерских жителей, воинов, защищавших монастырь в годы средневековых вражеских набегов. Гробы здесь не закапывают, а просто складывают один на другой в нишах и гротах. Но посетителей, бредущих со све­чами по длинным лабиринтам, всякий раз поражает свежесть и чистота пещерного воздуха.

«Бог идеже хощет, побеждается естества чин» — есть такое церковное песнопение. Переводится оно примерно так: «Если Богу угодно, побеждаются за­коны природы». А неверующие туристы покидают пещеры весьма удивляясь, но все же отказываясь ве­рить своим глазам, а точнее, обонянию. Тем из них, кто пообразованнее, ничего не остается, как лишь глубокомысленно процитировать: «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим муд­рецам!»

С этими подземельями связано множество исто­рий. Одна из сравнительно недавних произошла в 1995 году, когда в Печоры прибыл Борис Никола­евич Ельцин. Показывал ему монастырь и, конечно, пещеры казначей архимандрит Нафанаил. Худень­кий, седой, в истоптанных башмаках и дырявой ря­се, он, освещая путь свечой, вел главу государства и его свиту по пещерам.

Наконец Борис Николаевич сообразил, что во­круг происходит нечто непонятное, и выразил удив­ление, почему здесь не ощущается запаха тления, хотя гробы с покойниками стоят в нишах, так что их даже можно рукой потрогать.

Отец Нафанаил объяснил президенту:

— Это — чудо Божие.

Экскурсия продолжилась. Но через некоторое время Борис Николаевич в недоумении повторил тот же вопрос.

— Так уж Господь устроил, — снова коротко от­ветил отец Нафанаил. Прошло несколько минут, и президент при выходе из пещер прошептал старцу:

— Батюшка, откройте секрет — чем вы их мажете?

— Борис Николаевич, — отвечал тогда отец архи­мандрит,— есть ли среди вашего окружения те, от кого дурно пахнет?

— Конечно нет!

— Так неужели вы думаете, что кто-то смеет дур­но пахнуть в окружении Царя Небесного?

Говорят, этим ответом Борис Николаевич был полностью удовлетворен.

Во времена официального атеизма и в наши дни многие пытались и пытаются хоть как-то объяснить это загадочное свойство печерских пещер. Чего только не придумывали! Начиная с фантастического варианта, который пришел в голову Борису Нико­лаевичу Ельцину: монахи ежедневно мажут четыр­надцать тысяч покойников благовониями. И вплоть до гипотезы об уникальных особенностях местных песчаников, якобы поглощающих любые запахи. Эта последняя версия всегда была самой популярной. В советское время ее обычно и озвучивали перед туристами.

Старые монахи рассказывали, как Великий На­местник Псково-Печерского монастыря архимандрит Алипий, управлявший обителью в годы хрущевских гонений, если ему приходилось водить делегации высокопоставленных советских работников в пе­щеры, всякий раз прихватывал носовой платок, обильно смоченный одеколоном. Когда посетители начинали важно толковать про песчаники и про по­глощения запахов, отец Алипий попросту совал им под нос свой платок, напоенный сногсшибательной советской парфюмерией. Да еще предлагал обратить внимание на цветы, благоухающие в вазах у могил почитаемых старцев.

— Ну что, — спрашивал он, — не хотите смирить­ся с тем, что вы хоть чего-то в этой жизни не по­нимаете? А если вам побывать при том, когда в пе­щеры вносят покойника, и всякий раз совершенно исчезает запах тления, вы что бы сказали? Тоже что-нибудь бы придумали?

Простираются пещеры на многие километры, и какова их истинная протяженность, в монастыре не знал никто, даже наместник. Мы подозревали, что это было известно лишь отцу Нафанаилу и ар­химандриту Серафиму, который дольше всех жил в монастыре.

Как-то мои тогда еще совсем молодые друзья, ие­ромонахи Рафаил и Никита, раздобыли ключи от старого братского кладбища. В этой части пещер­ного лабиринта не хоронили с 1700 года, и проход в него был закрыт железной дверью. Освещая путь свечными фонарями, монахи шли под низкими сво­дами, с любопытством глядя по сторонам. Справа и слева в нишах стояли рассыпавшиеся от времени колоды, в которых прежде хоронили на Руси. В них желтели кости предшественников отца Никиты и отца Рафаила — братий монастыря. Через неко­торое время следопыты набрели на полностью со­хранившуюся закрытую колоду. Любопытство взяло верх, и, опустившись на колени, монахи осторожно приподняли тяжелую крышку.

Перед ними лежал игумен. Тело его сохрани­лось совершенно целым, восковой желтизны пальцы сжимали на груди большой резной крест.

 

 

Только лицо было почему-то зеленым. Оправив­шись от первого удивления, иеромонахи сооб­разили, что причина столь странного явления — истлевшее покрывало зеленого цвета, которым по древнему обычаю закрывали лицо умершего священника. За несколько столетий ткань превра­тилась в пыль. Один из монахов дунул: зеленое облако взви­лось в воздух, и перед взглядами друзей открылось

не тронутое тлением лицо старца. Казалось, еще мгновение, он откроет глаза и строго взглянет на любопытных иноков, дерзнувших нарушить его свя­той покой. Иеромонахи, осознав, что перед ними в нетленных мощах покоится неведомый миру свя­той, так перепугались своей дерзости, что поскорее закрыли крышку колоды и бросились наутек в свой двадцатый век.

Мы, послушники, частенько ходили в пещеры, если случались какие-то серьезные проблемы: по­просить у великих подвижников помощи. Мы опу­скались на колени и, касаясь рукой гроба, просили у старца заступничества и вразумления. И помощь не заставляла себя ждать. Особенно мы донима­ли своими просьбами старца Симеона, умершего в 1960 году и недавно прославленного в лике святых. А еще Великого Наместника архимандрита Алипия. Да и других старцев, которые один за другим после трудов земной жизни душой уходили к Богу, а телом в пещеры.

Еще одно знаменательное отличие и особое слу­жение Псково-Печерского монастыря открылось только в XX веке.

Троице-Сергиева лавра, Оптина пустынь, Кие­во-Печерская лавра, Соловки, Валаам, Саров были славны не только в России, но и во всем христиан­ском мире. А Печоры Псковские многие столетия так и оставались не более, чем провинциальной мо­нашеской обителью.

Однако в послевоенные годы, когда Церковь ста­ла подниматься от послереволюционного разоре­ния, неожиданно обнаружилось, что этот захолу­стный монастырь избран Богом, чтобы нести свое особое и великое служение.

Вдруг оказалось, что единственным монасты­рем на территории России, никогда, даже в совет­ское время, не закрывавшимся, а значит сохранив­шим драгоценную преемственность монашеской жизни, была именно Псково-Печерская обитель. До 1940 года монастырь находился на территории Эстонии, а после присоединения ее к СССР больше­вики попросту не успели с ним расправиться — нача­лась война. Позже, во время хрущевских гонений на Церковь, Великий Наместник архимандрит Алипий сумел противостоять гигантской государственной машине и не допустил закрытия обители.

То, что в монастыре не прерывалась духовная пре­емственность, имело неоценимое значение. Недаром именно здесь, в Печорах, в советские 1950-е годы было возрождено старчество — одно из самых пре­красных сокровищ Русской Церкви.

 

#bookmark12

 

 

Неповторимым и, быть может, самым счаст­ливым временем монашеской жизни надо признать послушничество. Это потом у ино­ка будут и духовные взлеты, и превосходящие всякое воображение события, которых мирской человек даже представить не может. Будут победы и пораже­ния в невидимой аскетической брани, удивительные открытия — мира и самого себя. Но все равно — годы послушничества не сравнимы ни с чем.

Как-то у престарелого патриарха Пимена спро­сили:

— Ваше Святейшество, вы достигли высшей сту­пени церковной иерархии. Но если бы сейчас мож­но было выбирать, кем бы вы хотели быть?

Обычно малоразговорчивый, погруженный в себя патриарх, не задумываясь, ответил:

— Послушником, сторожем на нижних воротах Псково-Печерского монастыря.

Если всеми почитаемый старец-патриарх даже и место послушничества в своих заветных, хотя и несбыточных мечтах выбрал, можно представить

 

его неподдельное желание вернуть­ся в то давнее послушническое состояние, когда ты впервые каждое мгновение ощущаешь отеческую заботу всемогуще­го Промысла Божьего. Это напоминает лишь светлую отраду беспечального дет­ства: жизнь состоит из од­них прекрасных открытий в новом — бесконечном и неизведанном мире. Кстати, две ты­сячи лет назад апостолы, по сути, три года были самыми насто­ящими новона­чальными послушни­ками у Иису­са Христа. Их главным занятием было следовать за своим Учителем и с радостным изумлением откры­вать для себя Его всемогущество и любовь.

Ровно то же самое происходит с послушниками наших дней. Апостол Павел сделал великое откры­тие: «Иисус Христос вчера и сегодня и во веки Тот же». Эти слова подтверждаются всей историей хри­стианства. Меняются времена и люди, но Христос и для поколения первых христиан, и для наших со­временников остается все Тем же.


Дата добавления: 2015-10-28; просмотров: 125 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: И другие рассказы 1 страница | И другие рассказы 2 страница | И другие рассказы 3 страница | И другие рассказы 7 страница | И другие рассказы 8 страница | И другие рассказы 9 страница | И другие рассказы 10 страница | И другие рассказы 11 страница | И другие рассказы 12 страница | И другие рассказы 13 страница |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
И другие рассказы 4 страница| И другие рассказы 6 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.029 сек.)