Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Бог Гонгов

 

 

Стоял один из тех неприветливых, холодных дней ранней зимы, когда солнечный свет отливает не золотом, а скорее серебром, или нет, не серебром, а свинцом. Мрачное уныние охватило выстуженные конторы и дремлющие гостиные, но каким же унылым выглядело побережье Эссекса в эту пору!

Безлюдье пейзажа лишь подчеркивали изредка попадавшееся уродливое дерево или одинокий фонарный столб, менее всего напоминавший о городской цивилизации. Тонкий слой снега подтаял и, вновь прихваченный печатью мороза, тоже, казалось, отливал свинцом, а не серебром. Не запорошенная еще свежим снегом полоска окаймляла берег, почти сливаясь с бледной, пенистой лентой прибоя.

Водная гладь ненатурально яркого цвета представлялась застывшей; так синеет кровеносный сосуд на обмороженном пальце. Двое путников торопливо двигались вдоль берега, и, кроме них, ни одной живой души не было видно на многие мили вокруг. Один из путников, высокий, длинноногий, ступал широким, размашистым шагом.

И место, и время года не располагали к отдыху, но отец Браун не часто отправлялся куда-нибудь отдыхать. Он уезжал, когда позволяли обстоятельства, предпочитая общество своего давнего друга Фламбо, в прошлом преступника, а также экс-детектива. Святому отцу вздумалось наведаться в свой старый приход, и путники направлялись в Кобхоул, на северо-восток побережья.

Вскоре они отметили, что морской берег становится более ухоженным и обретает несомненное сходство с курортной набережной; уродливые фонари попадались все чаще, не становясь, однако, изящнее от избытка украшений. Они прошли еще с полмили, и отец Браун изумленно посмотрел на миниатюрный лабиринт из цветочных горшков, засаженных вместо цветов блеклыми, полого стелющимися растениями. Это походило не столько на сад, сколько на выложенные мозаикой дорожки между извилистыми тропами, вдоль которых располагались скамейки с выгнутыми спинками. Он ощутил в атмосфере этого места нечто, говорившее о близости приморского курортного городка, и это не особенно обрадовало святого отца. Присмотревшись, друзья заметили сооружение, вид которого полностью подтвердил догадку священника. Массивная эстрада проступала в серой дымке, словно гигантский гриб на шести ножках.

— Я полагаю, — заметил отец Браун, поднимая воротник пальто и кутаясь в шерстяной шарф, - мы приближаемся к курорту.

— Боюсь, —отозвался Фламбо, - перед нами один из тех прелестных уголков, что уже давно мало кого прельщают. Все старания оживить подобное место зимой оканчиваются ничем, исключение составляют, пожалуй, Брайтон да еще несколько известных городов. А это, должно быть, Сивуд, где проводит свои эксперименты лорд Пули. На Рождество он зазвал сюда сицилийских певцов, теперь, говорят, предстоит грандиозный матч по боксу. И он еще надеется расшевелить это стоячее болото! Здесь так же весело, как в загнанном в тупик железнодорожном вагоне.

Круглая площадка возвышалась прямо перед ними, и священник рассматривал ее с непонятным любопытством, по-птичьи склонив набок голову. Эстрада отличалась обычной для таких построек вычурностью: немного приплюснутый, куполообразный свод, покрытый позолотой, подпирали шесть стройных колонн, и все это вместе вздымалось футов на пять выше уровня набережной на сферической деревянной платформе, напоминая очертаниями барабан. Необыкновенное сочетание снега с искусственным золотом крыши пробудило в памяти Фламбо и его товарища смутное, ускользающее воспоминание, одновременно изысканное и экзотическое.

— Понятно, - вырвалось у Фламбо, — это Япония. Помните затейливые японские рисунки, на которых снег, покрывающий вершины гор, напоминает сахар, а позолота пагод блестит, словно пряничная глазурь? Посмотрите-ка, эта сцена точь-в-точь крохотный языческий храм,

— Похоже, — подтвердил отец Браун, — давайте взглянем на божество этого храма.

С проворством, которого никак нельзя было ожидать от него, маленький священник вскочил на деревянную платформу.

— Великолепно, — отметил Фламбо, и в одну секунду его внушительная фигура возникла рядом.

Сколь ни мала оказалась разница в высоте между площадкой и набережной, она все же создавала впечатление большего обзора в этих пустынных краях. Насквозь продуваемые зимним ветром сады, сливались в сплошное серое марево подлеска, за которым тянулись приземистые строения одинокой фермы, а позади не было видно ничего, кроме нескончаемых равнин Восточной Англии. Взгляд, обращенный в сторону моря, был устремлен в безжизненное пространство, покой которого не нарушало случайное суденышко, даже чайки и те как будто не летали, а плавно скользили над водой, словно тающие снежинки.

Голос, прозвучавший сзади и откуда-то снизу, заставил Фламбо резко обернуться. Фламбо протянул руку и не смог удержаться от смеха. Помост, по-видимому, осел под ногами отца Брауна, и бедняга провалился ровно на те пять футов, что отделяли площадку от набережной. Священник, впрочем, оказался как раз подходящего, а может быть, напротив, недостаточно высокого роста, ибо голова его теперь виднелась из дыры в дощатом полу, чем-то напоминая голову Иоанна Крестителя на блюде. Выражение крайнего изумления на лице священника, вероятно, дополняло сходство. Фламбо расхохотался:

— Дерево, должно быть, совсем прогнило. Однако непонятно, как эти доски выдержали меня, а вам удалось-таки отыскать непрочное место. Сейчас я помогу вам выбраться.

Вместо ответа священник продолжал с нескрываемым интересом разглядывать края провалившейся под ним доски, той самой, что вначале показалась прогнившей, и лицо его принимало все более беспокойное выражение.

— Пойдемте же, — торопил Фламбо, — или вы не собираетесь выходить?

Священник молчал, сжимая в руке обломок щепки. Наконец раздался его задумчивый ответ:

— Выходить? Нет, зачем же, напротив, я намереваюсь войти сюда.

Он нырнул во мрак деревянного подпола с такой поспешностью, что большая шляпа с волнообразными полями слетела с головы преподобного отца и теперь лежала у самого края дыры как единственное напоминание о том, что секунду назад оттуда высовывалась голова достойного пастора.

Фламбо огляделся. Ничто не изменилось вокруг: все тот же морской простор, неприветливый, словно заснеженная равнина, и однообразный, как морская гладь.

Сзади послышалась возня — это маленький священник выбрался наверх еще стремительнее, чемперед тем очутился под обломками доски. Обеспокоенное выражение на его лице уступило место суровой решимости, он сильно побледнел, хотя, быть может, это лишь показалось Фламбо в обманчивом сумраке зимнего дня.

— Итак? — осведомился его рослый спутник. — Вы увидели божество языческого храма?

— Нет, — ответил отец Браун, — мне удалось найти кое- что поважнее. Я обнаружил следы жертвоприношения.

— Что вы хотите этим сказать, черт побери?

Отец Браун промолчал. Он нахмурился, всматриваясь в расстилавшуюся перед ним даль, и вдруг вытянул руку вперед.

— Что это за дом? Вон там...

Проследив взглядом в указанном направлении, Фламбо увидел дом, стоявший перед фермой, но почти полностью скрытый купами деревьев и потому до сих пор не замеченный им. Домик был неказистый и располагался довольно далеко от набережной, однако его кричащая отделка наводила на мысль о том, что здание являет собой такую же часть местных художественных изысков, как курортная эстрада, миниатюрные садики и скамейки с изогнутыми спинками. Отец Браун спрыгнул с деревянного помоста, Фламбо поспешил за ним. Друзья быстро зашагали в направлении дома. Заросли деревьев поредели, и путники увидели перед собой небольшую, претендующую на дешевую роскошь, гостиницу, каких множество в местах отдыха. Подобное заведение в лучшем случае могло похвастать баром или закусочной, но уж никак не рестораном. Фасад украшали цветные витражи и блестящая облицовка, но свинцовая поверхность моря, колдовской сумрак деревьев придавали этой мишуре вид призрачный и печальный. Друзьям подумалось, что если бы в этой харчевне им и предложили разделить трапезу, то их ожидал бы бутафорский окорок из папье-маше и пустая пивная кружка, подобная тем, что идут в ход на сцене.

Впрочем, кто знает? Подойдя поближе, они заметили перед буфетом — по всей видимости, закрытым — одну из тех чугунных скамеек, что украшали садовые дорожки, но эта была намного длиннее и стояла у фасада дома. Вероятно, ее вынесли сюда для того, чтобы посетители могли, сидя на открытом воздухе, наслаждаться видом на море, хотя в такую погоду желающих провести время на воздухе сыскать нелегко. И все же на круглом столике, придвинутом к скамейке, стояла бутылка шабли, а рядом с ней тарелка с изюмом и миндалем. Темноволосый молодой человек с непокрытой головой сидел за столиком и смотрел на море. Фигура человека поражала своей неподвижностью.

На расстоянии четырех ярдов незнакомец мог сойти за восковую фигуру, но едва путники приблизились к нему на три ярда, он подскочил, точно чертик в табакерке, и произнес весьма учтиво, но тоном, не лишенным достоинства:

— Добро пожаловать, джентльмены. К сожалению, в данный момент я без прислуги, но могу приготовить вам что-нибудь на скорую руку.

— Весьма признательны, — отозвался Фламбо, — значит, вы хозяин этого заведения?

— Да, я, — сказал темноволосый, вновь обретая свой бесстрастный вид. — Видите ли, мои официанты сплошь итальянцы, и мне кажется, будет справедливо дать им взглянуть, как их соотечественник уложит черномазого, если не подкачает, конечно. Вы знаете, что сегодня состоится поединок между Мальволи и Черным Недом?

— Боюсь, мы не располагаем временем и не станем злоупотреблять вашей любезностью, — отозвался отец Браун. — Мой друг, я уверен, удовольствуется бокалом шерри, чтобы разогреться, и выпьет за здоровье итальянского чемпиона.

Фламбо никогда не был любителем шерри, однако сейчас он не возразил против этого напитка и вежливо поблагодарил хозяина.

— Шерри, сэр, да, да, конечно, — повторял тот, направляясь к дому. — Вы простите меня, если я задержу вас на несколько минут: как я уже говорил вам, в настоящий момент я без прислуги...

Он двинулся к мертвым окнам погруженного в темноту здания.

— Не стоит беспокоиться, — запротестовал было Фламбо. Хозяин обернулся к нему.

— У меня есть ключи, а дорогу в темноте я найду.

— Я вовсе не хотел... — начал отец Браун.

Его слова прервал рокочущий бас, который прогремел из самого чрева пустой гостиницы. Неразборчиво прозвучало некое иностранное имя, и хозяин гостиницы, проявляя, казалось бы, несвойственную ему поспешность, кинулся навстречу незнакомцу. Все происшедшее в эту и последующие минуты подтвердило, что он говорил своим гостям правду и ничего, кроме правды. Как потом частенько признавался Фламбо, да и сам отец Браун, ни одно из пережитых ими приключений (иной раз самых отчаянных) не приводило их в трепет, подобный тому, что они испытали, услышав этот рык великана-людоеда в тишине гостиницы.

— Мой повар! — заторопился хозяин. — Я совсем забыл о нем. Он уходит. Шерри, сэр?

На пороге и в самом деле появилась бесформенная громада, облаченная в белый фартук и белый колпак, как приличествует повару, однако черная физиономия имела выражение явно преувеличенной значимости. Фламбо доводилось слышать, что негры иной раз бывают превосходными кулинарами, и все же неуловимое противоречие между обликом негра и его поварскими атрибутами делало еще более странным то обстоятельство, что хозяин откликается на зов своего повара, а отнюдь не наоборот. Поразмыслив, Фламбо отнес все эти чудеса на счет крутого нрава маэстро, ведь капризы поваров экстра-класса вошли в поговорку. Появился хозяин с бокалом шерри в руке, и это было великолепно.

— Интересно, — как бы между прочим бросил отец Браун, — отчего это на побережье так мало народу? Ведь бой предстоит грандиозный. Мы прошагали несколько миль, а встретили только одного человека.

Владелец гостиницы пожал плечами.

— Видите ли, зрители приедут из другого квартала, со стороны вокзала, это в трех милях отсюда. Им только бокс и нужен, остановятся в гостинице всего на одну ночь. В такую погоду не очень-то позагораешь на берегу.

— Да и на скамейке тоже, — добавил Фламбо.

— Приходится следить за тем, что происходит вокруг, — отозвался собеседник с непроницаемым лицом.

Это был весьма сдержанный молодой человек с правильными чертами болезненно-бледного лица. Его темный костюм не привлекал внимания, если бы не черный галстук, повязанный слишком высоко, будто он подпирал шею, и заколотый золотой булавкой с причудливой головкой. В лице его также не было ничего примечательного, помимо одной особенности, впрочем, вполне объяснимой излишней нервозностью: он имел привычку щурить один глаз, из-за чего другой заметно увеличивался в размерах и даже казался искусственным.

Последовавшее молчание прервал небрежный вопрос хозяина:

— Так где же вы встретили этого прохожего?

— Самое любопытное, — ответил священник, — что мы встретили его неподалеку, близ курортной эстрады.

Фламбо, позабыв о шерри, вскочил на ноги, не сводя с товарища изумленного взгляда. Он открыл рот, словно собираясь что-то сказать, но тут же закрыл его.

— Весьма интересно, — задумчиво протянул темноволосый. — И как он выглядел?

— Я видел его в темноте, — начал отец Браун, — он был...

Как уже упоминалось, хозяин гостиницы говорил исключительно правду, что всякий раз подтверждалось. Замечание о том, что повар уходит, в самом буквальном смысле соответствовало истине, ибо, пока гости беседовали с хозяином, повар действительно вышел из дому, на ходу натягивая перчатки.

Тот, кто в эту минуту красовался перед ними, не имел ни малейшего сходства с бесформенной черной глыбой, закутанной в белое, что на миг возникла на пороге. Теперь повар был щегольски одет, туго затянут во фрак последней моды. Его круглые глаза навыкате едва не вылезали из орбит. Высокий черный цилиндр на массивной черной голове был небрежно сдвинут. Темная лоснящаяся физиономия негра чем-то напоминала его глянцево блестевшую шляпу. Излишне упоминать о белых гетрах и белой вставке в жилете. Красный цветок дерзко торчал в петлице, будто только что там распустился. В том, как негр держал трость в одной руке и сигару в другой, сквозила явная нарочитость. Подобная нарочитость приходит на ум всякий раз, когда речь заходит о расовых предрассудках, эдакое сочетание наивности и. бесстыдства, одним словом, кек-уок.

— Вообще-то меня не удивляют суды Линча, — заметил Фламбо, глядя ему вслед.

— А меня, — ответил отец Браун, — давно перестали удивлять, дела, замысел которых нашептан в преисподней. Но, как я уже говорил, — продолжал он в то время, как негр, демонстративно натягивая перчатки, быстро двигался в сторону набережной, - немыслимый персонаж мюзик-холла в обрамлении мрачного зимнего ландшафта, — итак, как я уже говорил вам, мне трудно описать внешность встреченного нами человека. Могу сказать лишь, что видел пышные старомодные усы и бакенбарды, очень темные, возможно, крашеные, ну, знаете, как на фотографиях банкиров-иностранцев, видел длинный лиловый шарф, повязанный вокруг шеи и трепетавший на ветру. У самого горла он был скреплен наподобие того, как няньки закалывают на ребенке теплый шарф английской булавкой. Только это, — безмятежно продолжал пастор, — не английская булавка.

Человек на длинной чугунной скамье все так же невозмутимо вглядывался в морскую даль. Теперь, когда он застыл в прежней позе, Фламбо готов был спорить, что один глаз у него и впрямь больше другого. Глаза незнакомца были широко раскрыты, и Фламбо показалось, что под его пристальным взором левый глаз человека увеличивается.

— Булавка длинная, золотая, с выточенной обезьяньей головкой, — рассказывал священник, — и заколота весьма необычным образом. На нем было также пенсне и широкий черный...

Владелец гостиницы продолжал молча смотреть вдаль.

Глаза на застывшем лице как будто принадлежали двум различным людям. Неожиданно он сделал молниеносное движение.

Еще секунда — и отец Браун, который в это время повернулся спиной к хозяину, мог бы упасть замертво. Фламбо не был вооружен, его крупные загорелые руки покоились на краю длинной скамьи. Внезапно плечи его напряглись, и он занес чугунную громаду высоко над головой, словно топор палача, готовый вот-вот опуститься. Вертикально вставшая скамья вызывала в воображении железную лестницу, по которой он будто намеревался взобраться к звездам, приглашая за собой всех остальных. Долговязая тень в мягком полумраке сумерек напоминала фигуру сказочного великана, размахивавшего Эйфелевой башней. Ошеломленный этой фантастической картиной, хозяин гостиницы даже не сразу осознал, что в следующий момент на него обрушится страшный удар. Бросив плоский, блестящий кинжал, он скрылся в недрах дома.

— Бежим скорее! — крикнул Фламбо, яростно отшвыривая ставшую ненужной чугунную скамью.

Он подхватил под руку своего низкорослого спутника и потащил его через пустынный сад. Добежав до калитки черного хода, Фламбо пригнулся в напряженном молчании, затем произнес:

— Дверь на замке.

В это время с верхушки одной из декоративных елей слетело черное перо и, задев поля шляпы Фламбо, опустилось наземь. Это испугало его сильнее, чем негромкий хлопок, прозвучавший в отдалении за секунду до того. Последовал еще один хлопок, и дверь, которую пытался открыть Фламбо, дрогнула от всаженной в нее пули. Фламбо вновь распрямил напрягшиеся плечи, фигура его изменила привычные очертания. Три скобы и замок были сорваны в один миг, он вылетел на безлюдную дорожку, подняв над головой дверную раму, подобно Самсону, несущему врата Газы. Он перебрасывал выломанную дверь через изгородь сада, когда третий выстрел взрыхлил снег у его ног. Вез дальнейших церемоний он подхватил маленького пастора, усадил его себе на плечи и помчался в сторону города со всей скоростью, на которую был способен этот длинноногий великан. Так он пробежал около двух миль, прежде чем опустил священника на землю. Бегство друзей трудно было назвать достойным отступлением, хотя оба они вызывали в памяти классический образ Анхиса. Отец Браун расплылся в улыбке.

— Послушайте, — произнес Фламбо после затянувшегося молчания, и они снова перешли на размеренный шаг в одном из переулков, где можно было не опасаться внезапного нападения,— я совершенно не понимаю, что все это значит, но если мои глаза не обманывают меня, тот человек, которого вы так подробно описали, вам не попадался.

— В определенном смысле я встретился с ним, — ответил священник, нервно покусывая палец, — но было так темно,

что я не смог рассмотреть его как следует. Это произошло под той самой деревянной эстрадой. Боюсь, мое описание страдает неточностью, все-таки пенсне было разбито, а тонкая золотая булавка вонзилась не в лиловый шарф, а прямо ему в сердце.

— По-видимому, этот тип с оловянными глазами каким-то образом связан с ним, — заметил Фламбо, понизив голос.

— Мне кажется, если он и имеет ко всему этому отношение, то весьма отдаленное, — с озабоченным видом промолвил отец Браун, — и быть может, я поступил неверно, повинуясь минутному порыву. Подозреваю, что у этой истории имеется тайная и зловещая подоплека.

В молчании они миновали еще несколько улочек. В холодных голубоватых сумерках зажигались желтые фонари, все говорило о приближении центра. Стены домов украшали броские афиши, извещавшие о поединке между Черным Недом и Мальволи.

— Знаете, — сказал Фламбо, — мне ни разу не доводилось убивать, даже в те времена, когда я находился не в ладах с законом, но я почти сочувствую тем, кто пошел на убийство в этих ужасных местах. Из множества забытых Богом уголков особенно надрывают душу такие, как эта курортная эстрада, задуманная для развлечений, а теперь заброшенная. Я представляю себе некую личность с больной психикой, которая в окружении этого издевательски безлюдного пейзажа ощущает непреодолимую жажду убийства. Помню, я бродил среди ваших знаменитых холмов Суррея, не думая ни о чем, кроме жаворонков да кустов полевого дрока, что попадались у меня на пути. Внезапно моему взору открылась круглая площадка, и тут же надо мною вздыбилась безгласная многоярусная громада, колосс, напоминавший римский амфитеатр, и при этом совершенно пустой. Это был стадион в Эпсоме. Высоко в небе парила птица. И я вдруг почувствовал, что ни один человек никогда больше не будет здесь счастлив.

— Как странно, что вы завели речь об Эпсоме, — отозвался пастор. — Вы припоминаете так называемое саттонское преступление? Если память мне не изменяет, оба подозреваемых — впоследствии, впрочем, их освободили — были уроженцами Саттона. Жертва была задушена ими вблизи тех мест, о которых вы говорите. Мне стало известно от одного ирландского полицейского, моего приятеля, что убитого обнаружили на стадионе, тело было спрятано за распахнутой дверью.

— Действительно, странно, — согласился Фламбо, — хотя это лишь подтверждает мою мысль о том, что опустевшие места развлечений наводят невыносимую тоску. Если бы это было не так, навряд ли здесь совершилось бы убийство.

— Я не вполне уверен, что убийство... — начал отец Браун и запнулся.

— Не уверены в том, что это убийство? — осведомился его спутник.

— В том, что оно совершено в таком уж безлюдном месте, — просто закончил священник. — Разве вам не кажется, что в полном безлюдье есть какая-то странность? Неужели матерому убийце и впрямь необходимо такое уединение? Ведь человек почти никогда не остается совершенно один, Поймите же, нет ничего проще, чем заметить человеческую фигуру в пустынном месте. Нет, я думаю, тут другое... Кстати, вот и дворец, или как он здесь называется.

Они вышли на небольшую, ярко освещенную площадь, самое приметное здание на которой, блестевшее позолотой, украшали кричащие афиши и огромные фотографии Мальволи и Черного Неда.

— Ну и ну! — в величайшем изумлении воскликнул Фламбо, наблюдая за тем, как его преподобие взбирается по широким ступеням. — Я и не знал, что в последнее время вы увлеклись кулачным боем. Хотите посмотреть матч?

— Не думаю, что матч состоится, — бросил отец Браун.

Они стремительно миновали фойе, затем анфиладу комнат и, наконец, зрительный зал, расчерченный поднимавшимися рядами мягких сидений, прошли мимо лож, опутанных канатами, однако пастор не замедлял шаг и не смотрел по сторонам, пока они не приблизились к конторке с надписью «Комитет». Лишь здесь он остановился и попросил служащего проводить его к лорду Пули.

Посетителям было сообщено, что его светлость чрезвычайно занят перед началом поединка, однако святой отец выказал способность добродушно и терпеливо без конца повторять одно и то же, чему люди с бюрократическим складом ума, как правило, не способны противостоять. Спустя несколько мгновений совершенно сбитый с толку Фламбо предстал перед человеком, который выкрикивал указания вслед другому человеку, выходившему из комнаты: «Поосторожнее там с канатами после четвертого...»

— А вам что здесь нужно?

Лорд Пули как истый джентльмен, подобно большинству уцелевших представителей этого сословия, был вечно озабочен денежными проблемами. Его волосы цвета льна припорошило сединой, глаза горели нетерпеливым блеском, нос казался обмороженным.

— Всего лишь одно слово, — проговорил отец Браун. — Я пришел сюда, чтобы предотвратить убийство.

Лорд Пули подскочил в кресле, будто подброшенный пружиной.

— Черт меня побери, если я в состоянии все это вынести! Вас вместе с вашими петициями, комитетами и святошами! Можно подумать, раньше, когда соперники бились голыми руками, святых отцов это не интересовало. Теперь появились боксерские перчатки, так о каком еще убийстве вы ведете речь?

— Я не имел в виду никого из выступающих, — пояснил маленький пастор.

— Так, так, — заметил аристократ с ноткой ледяного сарказма в голосе, — и кого же тут собираются убивать? Не судью ли?

— Я не знаю, кто именно будет убит, — ответил отец Браун, задумчиво глядя перед собой. — А если бы знал, не стал бы лишать вас удовольствия посмотреть матч, я бы просто помог этому человеку скрыться. Собственно говоря, я не имею ничего против подобных состязаний, однако в сложившихся обстоятельствах вынужден обратиться к вам с просьбой отменить матч.

— Всего-навсего? — издевательски осведомился джентльмен с лихорадочным блеском в глазах. — И как вы объясните это двум тысячам зрителей, собравшихся в зале?

— Я бы сказал им, что после окончания боя в живых останутся одна тысяча девятьсот девяносто девять человек.

Лорд Пули метнул взгляд в сторону Фламбо,

— Ваш приятель, по-видимому, не в себе? — спросил он.

— Ничего подобного, — последовал ответ.

— Послушайте, — продолжал беспокойный Пули, — дело обстоит гораздо серьезнее. Болеть за Мальволи съехалась целая шайка итальянцев, или как их там, этих черномазых, нахальные такие субъекты. Вы представляете себе, что за народ эти южане. Стоит мне только заикнуться о том, что поединок отменяется, сюда нагрянет вся корсиканская банда во главе с Мальволи.

— Бог мой, речь идет о жизни и смерти, — произнес священник, — скорее звоните в свой колокольчик и передайте ваше объявление. Посмотрим, явится ли сюда Мальволи.

Выражение недовольства на лице аристократа сменила заинтересованность, он потянулся к колокольчику, стоявшему на столе. Служащий вошел почти мгновенно, и лорд Пули бросил ему:

— Мне необходимо сделать важное сообщение для публики. Будьте любезны, предупредите обоих претендентов, что бой придется отложить.

Некоторое время клерк смотрел на него остановившимися глазами, словно перед ним вдруг возникло привидение, а затем исчез за дверью.

— Какие доказательства вы можете представить? — отрывисто произнес лорд Пули. — Где вы получили эти сведения?

— Сведения я получил на курортной эстраде, — признался отец Браун, почесывая затылок, — впрочем, нет, не только там, мне помогла книга, которую я приобрел в Лондоне, и весьма недорого, кстати.

Он извлек из кармана пухлый томик небольшого формата в кожаном переплете, и Фламбо, заглянув через плечо, увидел старинное описание путешествий. Один лист в книге был загнут.

— «Единственной формой, в которой культ вуду...» - начал читать вслух отец Браун.

— В которой — что? — переспросил лорд.

— «...вуду, — не без удовольствия повторил отец Браун, — широко распространился за пределами Ямайки, служит поклонение духу Обезьяны или Богу Гонгов. Эта форма культа пользуется большим влиянием в обеих частях Американского континента, в особенности среди метисов, многие из которых по внешнему виду неотличимы от белых. Эта разновидность обожествления злых духов посредством человеческого жертвоприношения выделяется среди других тем, что, кровь жертвы во время торжественного обряда проливается не на алтарь, убийство совершается в гуще людской толпы. Под оглушительные звуки гонгов отворяются двери святилища, и Бог Обезьян предстает восторженным взорам молящихся, но после этого...»

Дверь комнаты распахнулась, и на пороге, словно в портретной раме, вырос элегантно одетый негр, глаза готовы выкатиться из орбит, черный шелковый цилиндр все так же чуть сдвинут набок.

— Эй! — завопил он, по-обезьяньи обнажая зубы. — Эй! Вы что тут задумали? Ограбить цветного джентльмена, отобрать его приз! Хотите спасти этого труса итальяшку?

— Поединок всего лишь откладывается, — спокойно ответил лорд Пули. — Через несколько минут я вам все объясню.

— А вы кто такой, чтобы... — вскричал Черный Нед, впадая в бешенство.

— Моя фамилия Пули, — отозвался лорд, сдержанность которого заслуживала уважения, — я секретарь организационного комитета, и я советую вам немедленно выйти отсюда.

— Это еще кто?

Чернокожий боксер презрительно показал пальцем на священника.

— Меня зовут Браун, — промолвил тот, — и я советую вам незамедлительно покинуть эту страну.

Несостоявшийся чемпион в ярости застыл на месте, но вдруг, к вящему изумлению Фламбо, как, впрочем, и всех остальных, выбежал из комнаты, с шумом захлопнув за собой дверь.

— Знаете что, — не выдержал лорд Пули, — поверив вам на слово, я поступил на свой страх и риск. Теперь, полагаю, вы должны объяснить нам, в чем дело.

— Вы совершенно правы, милорд, — ответил пастор, — и мой рассказ не будет долгим.

Он засунул, кожаный томик в карман своего пальто.

— Я думаю, мы и без того уже многое понимаем, но, чтобы убедиться в моей правоте, вам стоит заглянуть сюда. Негр, который только что удалился из этой комнаты, принадлежит к числу опаснейших людей на свете, ибо ум европейца сочетается в нем с кровожадными инстинктами дикаря. Аккуратную маленькую бойню, столь привычную его соплеменникам, он превратил в тайное сообщество убийц, сообщество, пользующееся самыми последними достижениями науки. Правда, ему неизвестно ни то, что я знаю об этом, ни тем более то, что у меня нет доказательств.

Все молчали, и священник продолжал свой рассказ.

— Допустим, я хочу кого-нибудь убить, будет ли при этом наиболее разумным остаться наедине с жертвой?

Лорд Пули взглянул на маленького пастора, и глаза его вновь блеснули ледяным сарказмом, но он лишь произнес:

— Если вы хотите убить некое лицо, я бы посоветовал вам поступить именно так.

Отец Браун покачал головой, будто был весьма искушен в убийствах.

— Вот и Фламбо так считает, — со вздохом вымолвил он. — Но подумайте сами: чем сильнее человек ощущает свое одиночество, тем менее он должен быть уверен, что он действительно один. На самом деле его окружает пустое пространство и делает его особенно заметным. Вы видели когда-нибудь с вершины холма пахаря, одиноко бредущего за плугом? А пастуха посреди долины? Приходилось ли вам, взобравшись на скалу, видеть одного-единственного человека на песчаном берегу? И вы не замечали, как он расправляется с крабом? Неужели от вас ускользнуло бы, если бы он таким же манером расправился со своим кредитором? Нет, нет и еще раз нет! Убийце-интеллектуалу, каковым могли бы считать себя вы и я, никогда не придет в голову искать полного одиночества, поскольку это просто невозможно.

— Что же вы предлагаете?

— Только одно, — ответил маленький священник, — сделать так, чтобы взгляды окружающих устремились в совершенно противоположном направлении. Человек задушен прямо у стадиона в Эпсоме. Будь стадион пуст, всякий мог бы оказаться случайным свидетелем преступления: от бродяги, устроившегося под забором, до мотоциклиста на проселочной дороге. Но никто ничего не заметил на переполненном стадионе, когда трибуны бушевали, а всеобщий фаворит выходил (или не выходил) в финал. Галстук жертвы превращается в удавку, тело спрятано за распахнутой настежь дверью — и все это в один момент, тот самый, единственный момент. Именно так, должно быть, все и случилось с тем беднягой, — продолжал он, обращаясь к Фламбо, — чье тело я обнаружил под деревянным настилом эстрады. Убитого сбросили в провал, который оказался вовсе не случайным. Кульминационный момент концерта, скажем, минута, когда смычок знаменитого скрипача с силой ударил по струнам или великий певец взял необыкновенную фиоритуру, — этот момент стал последним для жертвы. Точно так же и в нашем поединке удар, отправивший противника в нокаут, не был бы единственным ударом, нанесенным в этом зале. Вот такой маленький фокус перенял Черный Нед у своего Бога Гонгов.

— А как же Мальволи? — начал лорд Пули.

- Мальволи к этой истории не имеет отношения, — заверил его отец Браун, — Беру на себя смелость утверждать, что, хоть он и привез сюда нескольких своих соотечественников, наши милейшие приятели вовсе не итальянцы, Это мулаты, квартероны, негры-полукровки, хотя для нас, англичан, все иностранцы, если они грязны и темноволосы, на одно лицо. И более того, — добавил он, улыбнувшись, — боюсь, англичане даже не слишком склонны проводить различие между заповедями моей религии и дикарскими верованиями Вуду.

Обоим друзьям довелось вновь побывать в Сивуде лишь после того, как в маленький курортный городок нагрянул весенний сезон; прибрежную полосу заполнили семьи отдыхающих, купальщики, странствующие проповедники, негры-оркестранты. Еще не улеглась буря погони за сообществом убийц, хотя заговорщикам удалось рассеяться и унести в неизвестность свои тайны. Тело человека из гостиницы обнаружили на мелководье опутанным водорослями, правый глаз его был мирно прикрыт, левый же, поблескивавший, как стекло в лунном свете, смотрел в небо. Черного Неда удалось схватить, но он уложил на месте троих стражей порядка. Оставшийся в живых полицейский был поражен в прямом и переносном смысле, и негр сумел скрыться. После этого инцидента английскую прессу стало лихорадить, и еще многие месяцы спустя во всей Британской империи не было важнее заботы, чем помешать черному тузу (каковым во всех отношениях являлся негр) ускользнуть через морские ворота страны. Все, кто хотя бы отдаленно напоминал разыскиваемого, прежде чем быть допущенными на борт судна, подвергались допросам с пристрастием, многим приходилось тереть лицо, дабы подтвердить, что его бледность вовсе не вызвана наложением толстого слоя белил. Всех до единого негров, живущих в Англии, обязали подчиняться строгому режиму и регулярно отмечаться в полицейском участке. Капитан корабля, выходящего в море, скорее предпочел бы иметь на борту исчадие ада, нежели черного пассажира. Ибо люди наконец осознали, насколько чудовищна, всеохватна и незаметна власть дикарского сообщества. Словом, к тому времени, когда Фламбо и отец Браун, остановясь у парапета набережной, наслаждались апрельским днем, слова «Черный человек» означали в Англии почти то же самое, что они некогда значили в Шотландии.

— Он, вероятно, еще в Англии, — заметил Фламбо, — и при этом чертовски здорово прячется. Попытайся он отбелить лицо, его непременно бы задержали в одном из портов.

— Видите ли, — как бы извиняющимся тоном ответил священник, — будучи умным человеком, он, я убежден в этом, не станет делать лицо светлее.

— И как же он мог бы поступить?

— Я полагаю, он постарался бы сделать лицо еще темнее.

Фламбо остановился и расхохотался, ухватившись за парапет.

 

Перевела с английского Наталия ИВАНОВА

 

 

ОБ АВТОРАХ

Данил КОРЕЦКИЙ родился в 1948 году. После окончания Ростовского университета работал следователем прокуратуры, старшим научным сотрудником лаборатории судебных экспертиз, в настоящее время — доцент Ростовского факультета Высшей юридической школы МВД СССР, кандидат юридических наук. Автор книг: «В плену вещей», «На грани закона», «Принцип каратэ». Лауреат литературных премий. Его произведения переводились за рубежом. В «Искателе» в 1990 году был опубликован его фантастический рассказ «Чего не может делать машина».

Владимир ГУСЕВ родился в 1950 году в городе Великие Луки. В 1974 году окончил Московский инженерно-физический институт. В настоящее время — ведущий инженер одного из киевских НИИ. Публиковал свои произведения в периодических изданиях и коллективных сборниках. В 1970 году выступил в «Искателе» с рассказом «Мухоловка Ломтикова».

Гилберт К. ЧЕСТЕРТОН (1874—1936) — один из крупнейших английских писателей XX века. Его рассказы пользуются большой популярностью во многих странах мира. Цикл рассказов о сыщике-любителе, скромном католическом священнике отце Брауне — самый известный. В этом цикле около 50 рассказов, собранных в 5 сборников — «Неведение отца Брауна», «Неверие Отца Брауна», «Мудрость отца Брауна», «Тайна отца Брауна» и «Позор отца Брауна».

 


Дата добавления: 2015-07-10; просмотров: 114 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
КАРТИНА В СИНЕМ СВЕТЕ| Тематический поиск

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.032 сек.)