Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Футурологический конгресс 4 страница



но прикусил язык. Обгорит на солнце до волдырей -- его дело;

теперь уж, во всяком случае, не мое!

-- Куда мне идти? -- спросил я потерянно.

Троттельрайнер оживился. Его (его?!) умные глаза с

сочувствием остановились на моем (моем?!) лице.

-- Не советую идти куда бы то ни было! Того типа разыскивали

ФБР и полиция штата за серию покушений. Объявления о розыске на

каждом углу; приказано стрелять без предупреждения!

Я вздрогнул. Только этого еще не хватало. Боже мой, опять,

наверное, галлюцинация.

-- Да что вы! -- живо возразил Троттельрайнер. -- Явь,

дорогой мой, самая настоящая явь!

-- А почему больница пуста?

-- Так вы не знаете? Ах да, вы же потеряли сознание...

Забастовка.

-- Врачей?

-- Да. Всего персонала. Экстремисты похитили доктора Фишера.

А взамен требуют выдать им вас.

-- Выдать меня?

-- Ну да, они ведь не знают, что вы, так сказать, больше не

вы, а Ийон Тихий...

Голова у меня шла кругом.

-- Я покончу с собой! -- заявил я хриплым басом.

-- Не советую. Чтобы вас снова пересадили?

Я лихорадочно соображал, как узнать, галлюцинация это или

нет.

-- А если бы... -- сказал я, вставая.

-- Что?

-- Если бы я на вас прокатился? А? Что скажете?

-- Про... что? Вы, верно, спятили?

Я смерил его взглядом, весь подобрался, прыгнул и свалился в

канал. И хотя я чуть не захлебнулся черной вонючей жижей -- какое

это было облегчение! Я вылез на берег; крыс поубавилось -- должно

быть, разбрелись кто куда. Остались всего четыре. Они играли в

бридж у самых ног крепко спящего Троттельрайнера -- его картами.

Я ужаснулся. Даже если учесть небывалую концентрацию

галлюциногенов -- возможно ли, чтобы крысы в самом деле играли в

бридж? Я заглянул в карты самой жирной. Она метала их как

придется. Какой уж там бридж! Ну и слава Богу... Я облегченно

вздохнул.

На всякий случай я твердо решил ни на шаг не отходить от

канала: всевозможные варианты спасения успели мне надоесть, во

всяком случае, на ближайшее время. Сперва пусть дадут гарантии. А

то опять привидится невесть что. Я ощупал лицо. Ни бороды, ни

маски. Куда она подевалась?

-- Что касается меня, -- произнес профессор, не открывая

глаз, -- я порядочная девушка и надеюсь, вы будете вести себя

должным образом. -- Он приложил ладонь к уху, как бы выслушивая

ответ, и добавил: -- О нет, я вовсе не притворяюсь невинной,

чтобы разжечь ваше пресыщенное сладострастие, а говорю чистую

правду. Не прикасайтесь ко мне, иначе я буду вынуждена лишить



себя жизни.

"Ага, -- догадался я, -- похоже, и этот не прочь искупаться

в канале!" Теперь я слушал профессора спокойнее -- его

галлюцинации вроде бы подтверждали, что я-то, по крайней мере, в

полном порядке.

-- Спеть я могу -- отчего бы не спеть, -- произнес между тем

профессор, -- скромная песенка еще ни к чему не обязывает. Вы мне

будете аккомпанировать?

Но может быть, он просто разговаривает во сне; в таком

случае опять ничего не известно. Оседлать его ради пробы? Но

прыгнуть в канал я мог и без его помощи.

-- Я сегодня не в голосе. Да и мама меня заждалась. Не

провожайте меня! -- категорически заявил Троттельрайнер.

Я встал и посветил фонариком по сторонам. Крысы исчезли.

Швейцарские футурологи храпели, лежа вповалку у самой стены.

Рядом, на надувных креслах, лежали репортеры вперемешку с

администрацией "Хилтона". Кругом валялись обглоданные куриные

косточки и банки из-под пива. Если это галлюцинация, то

удивительно реалистичная, сказал я себе. И все же мне хотелось

убедиться в обратном. Право, лучше вернуться в окончательную и

бесповоротную явь. Интересно, как там наверху?

Взрывы бомб -- или бумб -- раздавались нечасто и

приглушенно. Неподалеку послышался громкий всплеск. Над черной

водой канала показалось перекосившееся лицо Троттельрайнера. Я

подал ему руку. Он вылез на берег и отряхнулся.

-- Ну и сон же я видел...

-- Девичий, да? -- нехотя бросил я.

-- Черт побери! Значит, я все еще галлюцинирую?!

-- Почему вы так думаете?

-- Только при галлюцинациях другие знают, что нам снится.

-- Просто вы говорили во сне, -- объяснил я. -- Профессор,

вы по этой части специалист -- нет ли надежного способа отличить

явь от галлюцинации?

-- Я всегда ношу при себе отрезвин. Упаковка, правда,

промокла, но это ничего. Он позволяет выйти из состояния

помрачения, устраняет бредовые, призрачные и кошмарные видения.

Хотите?

-- Возможно, ваш препарат так и действует, -- хмыкнул я, --

но вряд ли так действует фантом вашего препарата.

-- Если мы галлюцинируем, то очнемся, а если нет, решительно

ничего не случится, -- заверил меня профессор и положил себе в

рот бледно-розовую пастилку.

Я тоже извлек пастилку из мокрого пакета и проглотил ее. Над

нами грохнула крышка люка, и голова в шлеме десантных войск

рявкнула:

-- Живо наверх! Давай торопись, подымайся!

-- Вертолеты или мини-ракеты? -- понимающе спросил я. -- А

по мне, господин сержант, идите куда подальше.

И я уселся под стеной, скрестив руки на груди.

-- Свихнулся? -- деловито спросил сержант у Троттельрайнера,

который уже взбирался по лесенке. Люди в подвале зашевелились.

Стэнтор попытался приподнять меня за плечи, но я оттолкнул его

руку.

-- Предпочитаете остаться? Ради Бога...

-- Нет, не так. "Бог в помощь!" -- поправил я его.

Один за другим они исчезали в открытом люке; я видел вспышки

огня, слышал команды десантников, по приглушенному свисту

догадывался о запуске очередной мини-ракеты. "Странно, --

размышлял я. -- Что это, собственно, значит? А может, я

галлюцинирую за них? Per procura? [Здесь: по доверенности

(лат.).] И что, теперь мне торчать здесь до Судного дня?"

И все же я не двигался с места. Люк захлопнулся, я остался

один. Фонарик стоял торчком на бетоне; тусклый круг света,

отраженный от сводчатого потолка, освещал подвал. Прошли две

крысы со сплетенными хвостами. Это что-нибудь да значит, подумал

я, но лучше не ломать голову попусту.

В канале послышались всплески. Ну, ну, чья теперь очередь?

Клейкая поверхность воды расступилась, из нее вынырнули пять

отливающих чернотой силуэтов -- водолазы в очках, кислородных

масках и с автоматами. Один за другим они выскакивали на бетон и

направлялись ко мне, полягушачьи хлюпая ластами.

-- Наbla usted espanol? [ Вы говорите по-испански? (исп.)]

-- обратился ко мне первый из них, стягивая с головы маску. Лицо

у него было смуглое, с усиками.

-- Нет, -- ответил я. -- Но вы наверняка говорите

по-английски? Так ведь?

-- Какой-то нахальный гринго, -- бросил тот, с усиками,

второму. Все, как по команде, сдернули маски и взяли меня на

мушку.

-- Что, в канал? -- спросил я с готовностью.

-- К стенке! Руки вверх, да повыше.

Дуло уперлось мне под ребро. Ну до чего же подробная

галлюцинация, подумал я; даже автоматы обернуты в полиэтиленовые

мешки, чтоб не промокли.

-- Их тут больше пряталось, -- заметил водолаз с усиками,

обращаясь к соседу, плотному и черноволосому, который пытался

зажечь сигарету. Видно, он-то и был у них главный. Они осмотрели

наше кочевье, с грохотом пиная банки из-под консервов и

опрокидывая надувные кресла; наконец офицер спросил:

-- Оружие?

-- Обыскал, господин капитан. Нету.

-- Можно опустить руки? -- спросил я, по-прежнему стоя у

стены. -- А то затекли уже.

-- Сейчас навсегда опустишь. Прикончить?

-- Ага, -- кивнул офицер, выпуская дым из ноздрей. -- Хотя

нет! Отставить! -- скомандовал он.

Покачивая бедрами, он подошел ко мне. На ремне у него

болталась связка золотых колец. "Удивительно реалистично!" --

подумал я.

-- Где остальные? -- спросил офицер.

-- Вы меня спрашиваете? Выгаллюцинировали через люк. Да вы и

так знаете.

-- Чокнутый, господин капитан. Пусть уж лучше не мучается,

-- сказал тот, с усиками, и взвел спусковой крючок через

полиэтиленовую оболочку.

-- Не так, -- остановил его офицер. -- Продырявишь мешок,

дурень, а где взять другой? Ножом его.

-- Извините, что вмешиваюсь, -- заметил я, немного опустив

руки, -- но мне все же хотелось бы пулю.

-- У кого есть нож?

Начались поиски. "Разумеется, ножа у них не окажется! --

размышлял я. -- А то все кончилось бы слишком быстро". Офицер

бросил окурок на бетон, с гримасой отвращения раздавил его

ластой, сплюнул и приказал:

-- В расход его. Пошли.

-- Да, да, пожалуйста! -- торопливо поддакнул я.

Это их удивило. Они подошли ко мне.

-- На тот свет торопишься, гринго? С чего бы? Ишь как

упрашивает, каналья! А может, пальцы ему отрезать и нос? --

переговаривались они.

-- Нет-нет! Прошу вас, господа, сразу, без жалости, смело!

-- ободрял я их.

-- Под воду! -- скомандовал офицер.

Они опять натянули на себя маски; офицер отстегнул верхний

ремень, достал из внутреннего кармана плоский револьвер, дунул в

ствол, подбросил оружие, как ковбой в заурядном вестерне, и

выстрелил мне в спину. Нестерпимая боль пронзила грудную клетку.

Я начал сползать по стене; он схватил меня сзади за плечи,

повернул лицом к себе и выстрелил еще раз, с такого близкого

расстояния, что вспышка ослепила меня. Звука я уже не услышал.

Потом была кромешная тьма, я задыхался -- долго, очень долго,

что-то тормошило меня, подбрасывало, хорошо бы, не "скорая

помощь" и не вертолет, думал я; окружающий мрак стал еще чернее,

наконец эта тьма растворилась, и не осталось совсем ничего.

Когда я открыл глаза, то увидел, что сижу на аккуратно

застланной кровати, в комнате с низким окном; стекло было

замазано белой краской. Я тупо уставился на дверь, словно ожидая

кого-то. Я понятия не имел, где я и как я здесь очутился. На

ногах у меня были туфли на плоской деревянной подошве, на теле --

пижама в полоску. "Слава Богу, хоть чтото новенькое, --

подумалось мне, -- хотя, похоже, ничего интересного на этот раз

не предвидится". Дверь распахнулась. В дверном проеме стоял,

окруженный молодыми людьми в больничных халатах, приземистый

бородач. На нем были золотые очки, седеющая шевелюра торчала

ежиком. В руке он держал резиновый молоток.

-- Любопытный случай, -- произнес бородатый. -- Удивительно

любопытный, почтеннейшие коллеги. Четыре месяца назад наш пациент

отравился значительной дозой галлюциногенов. Их действие давно

прекратилось, но он не может в это поверить и продолжает считать

все окружающее галлюцинацией. В своем помрачении он зашел так

далеко, что сам просил солдат генерала Диаса, бежавших по каналам

из занятого мятежниками президентского дворца, расстрелять его.

Смерть, думал он, на самом деле окажется пробуждением от бредовых

видений. Его удалось спасти благодаря трем сложнейшим операциям

-- из желудочков сердца мы извлекли две пули, -- а он не верит,

что живет наяву.

-- Это шизофрения? -- пропищала маленькая студентка. Она не

смогла протиснуться к моей кровати и вытягивала шею за спинами

товарищей.

-- Нет. Это новая разновидность реактивного психоза,

связанного, несомненно, с применением галлюциногенов. Случай

абсолютно безнадежный -- до такой степени, что мы решили

витрифицировать пациента.

-- В самом деле, профессор?! -- Студентка не находила себе

места от любопытства.

-- Да. Как вам известно, безнадежных больных теперь можно

замораживать в жидком азоте на срок от сорока до семидесяти лет.

Пациента помещают в герметичный контейнер -- наподобие сосуда

Дьюара -- вместе с подробной историей болезни; по мере появления

новых открытий, в азотных хранилищах проводят переучет и тех,

кому можно помочь, воскрешают.

-- Скажите, вы сами дали согласие на витрификацию? --

спросила меня студентка, просунув голову между двумя высокими

практикантами. Ее глаза горели исследовательским энтузиазмом.

-- С привидениями не разговариваю, -- отрезал я. -- Самое

большее, могу сказать, как вас зовут: Галлюцина.

Прежде чем дверь за ними закрылась, я успел услышать голос

студентки: "Ледяной сон! Витрификация! Да это же путешествие во

времени, ах, до чего романтично!" Я был иного мнения, но что мне

оставалось, кроме как подчиниться иллюзорной действительности?

На другой день вечером два санитара доставили меня в

операционную. Здесь стояла стеклянная ванна, над ней поднимался

пар -- такой ледяной, что перехватывало дыхание. Мне сделали

множество уколов, уложили на операционный стол и напоили через

трубочку сладковатой прозрачной жидкостью -- глицерином, как

объяснил старший санитар. Он хорошо ко мне относился. Я называл

его Галлюцианом. Когда я уже засыпал, он наклонился, чтобы еще

раз крикнуть мне в ухо: "Счастливого пробуждения!"

Я не мог ответить, не мог даже пальцем пошевелить. Все это

время -- долгие недели! -- я боялся, что они чересчур поспешат и

опустят меня в ванну раньше, чем я потеряю сознание. Как видно,

они все же поторопились -- последним звуком, донесшимся до меня

из этого мира, был всплеск, с которым мое тело погрузилось в

жидкий азот. Неприятный, скажу я вам, звук.

 

*

 

Ничего.

 

*

 

Ничего.

 

*

 

Ничего, ну, совсем ничего.

 

*

 

Показалось, что-то есть, да где там. Ничего.

 

*

 

Нет ничего -- и меня тоже.

 

*

 

Ну, долго еще? Ничего.

 

*

 

Вроде бы что-то, хотя кто его знает. Нужно сосредоточиться.

 

*

 

Что-то есть, но очень уж этого мало. При других

обстоятельствах я решил бы, что ничего.

 

*

 

Ледники, голубые и белые. Все изо льда. Я тоже.

 

*

 

Красивые эти ледники, вот только бы не было так дьявольски

холодно.

 

*

 

Ледяные иголки и кристаллики снега. Арктика. Льдинки во рту.

А в костях? Костный мозг? Какой там мозг -- чистый, прозрачный

лед. Холодный и жесткий.

 

*

 

Ледышка -- это я. Но что значит "я"? Вот вопрос.

 

*

 

В жизни не было мне так холодно. Хорошо еще -- неизвестно,

что значит "мне". Кому это -- мне? Леднику? Разве у айсбергов

есть дырки?

 

*

 

Я -- парниковая цветная капуста под солнцем. Весна! Все уже

тает. Особенно я. Во рту -- сосулька или язык.

 

*

 

Все-таки это язык. Мучат меня, катают, ломают, трут и даже,

кажется, бьют. Я укрыт прозрачной пленкой, надо мной -- лампы.

Вот откуда взялись тот парник и капуста. Бредил, должно быть.

Вокруг белым-бело, но это не снег, а стены.

 

*

 

Меня разморозили. Из благодарности буду вести дневник --

сразу, как только смогу удержать перо в окоченевшей руке. В

глазах все еще ледяные радуги и ярко-синие вспышки. Холод адский,

но понемногу все-таки согреваюсь.

 

27.VII. Говорят, реанимировали меня три недели. Были

какие-то трудности. Пишу, сидя в кровати. Комната днем большая,

вечером маленькая. Ухаживают за мной милые девушки в серебристых

масках. Некоторые без грудей. То ли в глазах у меня двоится, то

ли у главврача две головы. Еда самая обыкновенная -- манная каша,

яблочный пирог, молоко, овсяные хлопья, бифштекс. Лук чуть-чуть

подгорел. Ледники мне уже только снятся, но с постоянством

кошмара. Замерзаю, индевею, обледеневаю, весь заснеженный и

скрипучий с вечера до утра. Ни грелки, ни компрессы не помогают.

Лучше всего спирт перед сном.

 

28.VII. Безгрудые девушки -- это студенты. По другим

признакам мужчину от женщины не отличишь. Все тут рослые,

красивые, улыбаются. А я слаб, по-детски капризен, все меня

раздражает. Сегодня после уколов вогнал иглу в зад старшей

сестре, а та даже улыбаться не перестала. Временами как будто

плыву на льдине -- то есть кровати. На потолке мне показывают,

как на экране, зайчиков, муравьишек, жучков, паучков. Зачем?

Получаю газету для малышей. Ошибка?

 

29.VII. Быстро устаю. Но уже знаю, что раньше, в начале

оттаивания, бредил. Говорят, так и должно быть. Нормальный

симптом. Пришельцев из минувших эпох с новой жизнью знакомят не

сразу. Это как извлечение водолаза с морского дна: с большой

глубины его не поднять в один прием. Точно так же размороженца

(первое новое слово, которое я узнал) вводят в незнакомый мир

постепенно. Сейчас 2039 год. Лето, июль, погода прекрасная. У

моей постели дежурит сестра по имени Эйлин Роджерс, голубоглазая,

двадцати трех лет. Я появился на свет вторично в ревитарии под

Нью-Йорком. Или в воскресильне -- так теперь говорят. Это целый

город, весь в садах. Собственные мельницы, пекарни, типографии.

Ведь теперь уже нет ни пшеницы, ни книг. Однако есть хлеб, сливки

для кофе и творог. Не от коровы? Эйлин думала, что корова -- это

такая машина. Никак не могу объяснить ей. Откуда у вас молоко? Из

травы. Ясно, что из травы, но кто ее жует, чтобы дать молоко?

Никто не жует. А откуда молоко? Из травы. Само? Само из нее

берется? Не само. То есть не совсем само. Нужно ему помочь.

Помогает корова? Нет. Значит, другое животное? О нет, не

животное. Так откуда же молоко? И так далее, без конца.

 

30.VII.2039. Очень просто -- чем-то поливают луга, и от

солнечных лучей из травы образуется творог. Про молоко еще не

узнал. Но это, в конце концов, не главное. Начинаю вставать -- и

на кресло-коляску. Сегодня был у пруда -- лебедей множество.

Очень послушные, стоит позвать -- подплывают. Дрессированные? Да

нет, телеупы. Что, что? Телеуправляемые. Странно. Натуральных

птиц уже нет, вымерли в начале XXI века -- от смога. Это, по

крайней мере, понятно,

 

31.VII.2039. Хожу на уроки современной жизни. Ведет их

компьютер. На некоторые вопросы не отвечает. "После узнаешь". Уже

тридцать лет на Земле прочный мир благодаря всеобщему

разоружению. Военных почти не осталось. Компьютер показывал мне

модели роботов. Их много, и самых разных, но только не в

ревитарии -- чтобы не пугать размороженцев. Достигнуто всеобщее

благоденствие. То, о чем я спрашиваю, нс самое важное, считает

мой электронный наставник. Уроки проходят в небольшой кабине,

перед пультом управления. Слова, картинки и трехмерные проекции.

 

5.VIII.2039. Через четыре дня выхожу из ревитария. На Земле

уже 29,5 миллиарда людей. Государства и границы остались, но

конфликты исчезли. Сегодня узнал о главном различии между новыми

людьми и прежними. Основным понятием стала психимия. Мы живем в

псивилизации. Слово "психический" вышло из употребления -- вместо

него говорят "психимический". Если верить компьютеру,

человечество раздирали противоречия между старым, унаследованным

от животных, и новым мозгом. Старый мозг -- инстинктивный,

иррациональный, эгоцентричный и страшно упрямый. Новое тянуло

сюда, старое -- туда. Мне еще трудно формулировать сложные мысли.

Старое все время боролось с новым. То есть новое со старым.

Психимия положила конец этой борьбе, понапрасну поглощавшей

умственную энергию. Психимикаты делают со старым мозгом все что

нужно: примиряют, убеждают, гармонизируют -- изнутри,

по-хорошему. Естественным чувствам не доверяют -- они считаются

неприличными. Просто надо принять препарат, подходящий к данному

случаю, а тот уж поможет, поддержит, направит, утешит и успокоит.

Да это, в сущности, и не препарат, а часть меня самого, как очки,

без которых близорукому не обойтись. Такие уроки меня тревожат --

я боюсь контакта с новыми людьми. Психимикаты глотать не хочу. У

меня, замечает наставник, типичные и вполне понятные

предубеждения. Пещерный человек тоже содрогнулся бы при виде

трамвая.

 

8.VIII.2039. Ездил с медсестрой в Нью-Йорк. Зеленый гигант!

Высота, на которой плывут облака, регулируется. Воздух прямо

лесной. Прохожие одеты пестро, как попугаи, но выглядят достойно,

друг к другу доброжелательны, улыбаются. Никто никуда не спешит.

Женская мода, как всегда, малость шальная: на лбах живые

картинки, из ушей свисают красные язычки или пуговки. Кроме

натуральных рук можно иметь деташки -- добавочные, пристежные

руки (и прочие органы). Руки эти мало на что годятся, но и для

них находится дело -- поддержать что-нибудь, открыть двери,

почесать между лопатками. Завтра выхожу из ревитария. В Америке

их чуть ли не двести, и все-таки график размораживания массы

людей, которые когда-то доверчиво погрузились в азот, трещит по

всем швам. Из-за длинных застывших очередей приходится ускорять

процедуру оттаивания. Мне это очень понятно. В банке на мое имя

есть счет, так что поисками работы можно будет заняться после

Нового года. Оказывается, каждый замороженный имеет сберкнижку;

по воскрешении вклад размораживается.

 

9.VIII.2039. Вот и настал долгожданный день. У меня уже есть

трехкомнатная квартирка в Манхэттене. Терикоптером прямо из

ревитария. Теперь говорят очень кратко: "терикать" и "коптать".

Смысла этих глаголов я не улавливаю. Нью-Йорк из мусорной свалки,

забитой автомобилями, превратился в цветущий многоярусный сад.

Солнечный свет подается по солнцепроводам (соледукам). А какие

здесь дети -- неизбалованные, послушные! В мое время такие

встречались разве что в назидательных книжках. На углу моей улицы

-- Бюро регистрации ученых-самородков, претендующих на

Нобелевскую премию. Рядом художественные салоны, в которых за

бесценок продаются шедевры -- только оригиналы, с гарантией

подлинности; есть даже Рембрандт и Матисс! В цокольной части

моего небоскреба -- школа пневматических мини-компьютеров. Иногда

оттуда доносится (через вентиляционные шахты?) их шипение и

сопение. Пневмокомпьютеры служат, в частности, для оживления

чучел любимых собак. Мне это кажется жутковатым, но ведь люди

вроде меня составляют здесь ничтожное меньшинство. Много хожу по

городу. Уже научился водить гнак. Это нетрудно. Купил себе куртку

-- спереди белая, сзади малиновая, по бокам серебристая, с

малиновой лентой и воротником, вышитым золотом. Ничего менее

яркого не нашлось. Можно носить одежду меняющегося фасона и

цвета; платье, которое съеживается под мужским взглядом или

наоборот -- распускается перед сном, как цветок; брюки и блузки с

подвижными изображениями, как на телеэкране. Ордена можно носить

какие угодно и сколько угодно. Можно выращивать на шляпе японские

карликовые растения методом гидропоники, но можно, к счастью, их

не выращивать и не носить. Решил ничего не втыкать ни в уши, ни в

нос. Беглое впечатление: люди, такие красивые, рослые, милые,

вежливые и спокойные, отличаются чем-то еще, какие-то они

особенные, необычные, есть в них нечто такое, что меня удивляет,

или, верней, настораживает. Только вот что -- не могу понять.

 

10.VIII.2039. Сегодня ужинал с Эйлин. Приятный вечер. Потом

-- старинный Луна-парк на Лонг-Айленде. Поразвлекались на славу.

Внимательно слежу за людьми. Что-то в них есть. Что-то в них есть

особенное -- но что? Никак не возьму в толк. Детская мода:

мальчик, переодетый компьютером. Другой планирует на высоте

второго этажа над Пятой авеню, осыпая прохожих сладким драже. А

те кивают ему, улыбаются добродушно. Идиллия. Просто не верится!

 

11.VIII.2039. Только что был клибисцит относительно

сентябрьской погоды. Погода выбирается всеобщим и равным

голосованием на месяц вперед. Результаты сообщаются тут же

благодаря ЭВМ. Чтобы проголосовать, достаточно набрать по

телефону нужный код. В августе будет солнечно, не слишком жарко,

кратковременные дожди. Много радуг и кучевых облаков. Радуги

бывают не только при дожде; можно устроить их как-то иначе.

Представитель Метео извинялся за неудачную облачность 26, 27 и 28

июля -- недосмотр техконтроля! Обедаю в городе, иногда дома.

Эйлин взяла для меня толковый словарь Вебстера -- из библиотеки

ревитария, ведь книг теперь нет. Что вместо них, не знаю. Ее

объяснений не понял, а признаваться в этом неудобно. Еще один

ужин с Эйлин -- в "Бронксе". Милая девушка! Всегда у нее есть что

сказать, не то что у этих девиц в гнаках, которые все заботы по

поддержанию разговора сваливают на ридикюльные миникомпьютеры.

Сегодня в бюро находок видел три таких ридикюля: сперва они

беседовали спокойно, потом перессорились. А насчет прохожих и

вообще всех, кого я здесь вижу, -- они как будто посапывают. То

есть дышат с присвистом. Может, так принято?

 

12.VIII.2039. Набрался смелости и начал расспрашивать

встречных о книжном магазине. Те пожимали плечами. Когда двое

мужчин, которым я задал этот вопрос, отошли, до меня донеслось:

"Какой-то закоснелый мерзлянтроп". Неужели к размороженцам

относятся с предубеждением? Записываю новые слова, услышанные на

улице: смысленыш, внедрец, внутреха, самичник, дворцовать,

хрустить, палкать, синтезить. Газеты рекламируют братанций,

чуванций, ванилянт, ласкомобиль (он же ласканчик, ласкетка). И

прочее в том же духе. Заголовок заметки в городской хронике

"Геральд": "От полуматери к полуматери". Это о яйценоше, который

перепутал яйницы. Выписываю из большого "Вебстера": "Полумать

(ср.: полубрат, полуштоф) -- одна из двух женщин, коллективно

производящих на свет ребенка". "Яйценоша -- от "книгоноша"

(устар.); евгенщик, доставляющий лицензионные яйцеклетки на дом".

Не скажу, чтобы очень ясно. "Братанций -- см. сестронций". "Энцик

-- см. пенцик, а также Ватикан". Идиотский словарь -- дает

синонимы, которые для меня что китайская грамота. "Подворцовать,

задворцовать, придворцовать -- временно иметь (не нанять!)

дворец". "Ванилянт -- духороб". Хуже всего слова, с виду не

изменившиеся, но получившие совершенно другой смысл. "Промысловик

-- охотник за чужой мыслью". "Симулянт -- несуществующий объект,

который прикидывается существующим". "Мазурик -- робот-смазчик".

"Множитель -- многожитель, возвращенная к жизни жертва убийства".

Ну и ну! А дальше: "Вставанька -- от "ванька-встанька". Выходит,

оживить труп проще пареной репы? А люди, почти все, посапывают. В

лифте, на улице, всюду. Выглядят превосходно -- румяные, веселые,

загорелые, а дышат с трудом. Я -- нет. Значит, это не

обязательно. Обычай, что ли, такой? Спросил Эйлин -- она меня

высмеяла; ничего, говорит, подобного. Неужели мне только кажется?

 

13.VIII.2039. Хотел просмотреть позавчерашнюю газету -- не

нашел, хотя перевернул живальню вверх дном. Эйлин опять меня

высмеяла (впрочем, премилым образом): газета существует не более

суток, а затем материал, на котором она напечатана,

улетучивается. Так легче убирать мусор. Джинджер, подруга Эйлин

(мы танцевали с ней фокстрип в небольшом ресторанчике), спросила:

"Может, дрябнем в субботу на притирочку?" Я ничего не ответил --


Дата добавления: 2015-08-27; просмотров: 44 | Нарушение авторских прав







mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.084 сек.)







<== предыдущая лекция | следующая лекция ==>