Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Акт четвертый 6 страница

Читайте также:
  1. A) жүректіктік ісінулерде 1 страница
  2. A) жүректіктік ісінулерде 2 страница
  3. A) жүректіктік ісінулерде 3 страница
  4. A) жүректіктік ісінулерде 4 страница
  5. A) жүректіктік ісінулерде 5 страница
  6. A) жүректіктік ісінулерде 6 страница
  7. A) жүректіктік ісінулерде 7 страница

Я опустила взгляд. Густой потек крови змеился через всю обложку каким-то иероглифом, пятная засевший в ней осколок. Я, не сходя с места, выронила книгу, следя за ее падением. Длинный порез на ладони кровоточил. Меня качнуло к столу, где я упала в стоящее рядом кресло.

– Спасибо, – сказал Бен, подбирая фолиант. Его он положил на стол, а рядом поставил красный чемоданчик-аптечку, извлеченный из саквояжа.

Потом Бен начал промывать мою рану салфетками, смоченными в антисептике. Я поморщилась. Он был очень осторожен, просто от жидкости сильно щипало.

– У тебя нет догадок по поводу нападавшего?

Я покачала головой:

– Нет. Кроме той, что Роз убил именно он. Представил ее тенью отца Гамлета.

Бен посмотрел вопросительно, и я рассказала ему об отметине на шее.

Поначалу он ничего не ответил – знай разглядывал порез как ни в чем не бывало. Никаких эмоций – ни удивления, ни недоверия. Ничего.

– Вот, – выговорил он спустя минуту, отпуская мою руку. – Так получше будет. Если хочешь, забинтую, но на воздухе заживет быстрее. А почему ты решила, что это был тот убийца?

– Он сам мне сказал, когда приставил нож к горлу: «Что в имени?» – В моем исполнении угрозы не получилось – только странное шипение. – «Роз свое поменяла – теперь она тень отца Гамлета. Может, мы и тебя переименуем».

Бен снова ничего не ответил, только стиснул зубы.

– Он еще оставил мне вот что. – Я сунула здоровую руку в карман и вытащила страницу фолио. – Читал «Тита Андроника»?

– Смотрел кино.

Я положила лист перед ним. Бен начал читать, цепенея на глазах.

– Чтоб тебе… прости, Господи, – обронил он через минуту.

– Хочешь меня защитить, – тихо сказала я, – держись от него подальше.

Бен встал и подошел к окну. Ему налицо упали рассветные блики.

– Для этого, Кэт, мы должны действовать сообща – иначе никак. Значит, мне нужно быть в курсе всех твоих действий. Нужно знать, что ты ищешь.

– Разве она не сказала?

– Нет. Только то, что ты охотишься за какими-то сведениями. Я ответил: «Спасибо, не надо. Знаю, военные ядерщики и биотехнологи дорого платят за это удовольствие». А она отмахнулась. Сказала, что ищет истину с большой буквы: «В прекрасном – правда, в правде – красота. Вот знания земного смысл и суть…»[15] – Он усмехнулся. – Не надо на меня так смотреть. Я тоже кое-что читаю. Иногда даже Китса. У тех, кто умеет обращаться с пистолетом, эта способность не атрофирована. К тому же я только передал ее слова.

– Все же больше, чем досталось мне, – только коробочка в золотой обертке. Приключение и тайна – так она выразилась. И вот к чему это привело. – Я открыла книгу и подтолкнула ее к Бену. Между страниц лежала найденная в кабинете записка. На второй взгляд она оказалась еще меньше – крошечный, сложенный вдвое листочек.

«Уж он-то, верно, все объяснит: на какую из яковианских пьес намекала Роз и где – а главное, что – я должна искать в первом фолио? А может, в записке есть кое-что поценнее: ответы. Или извинения».



Бен склонился над ней и прочел:

– «Для Кэт», – после чего передал ее мне.

Листок хрустнул, когда я разворачивала его. На нем заглавными буквами, карандашом, были выведены два слова: «Чайлд. Корр.».

– Загадочно, – произнес Бен. – Что, по-твоему, это может значить?

– Ну, «Корр.» – сокращенное «корреспонденция», – ответила я, морща лоб.

– Стало быть, переписка. А «Чайлд.» – тоже сокращение? Кто он? Или она? Старый знакомый? – Его вопросы валились на меня камнепадом.

Я покачала головой:

– «Чайлд мемориал»… Так называется английское отделение Гарвардской библиотеки.

«Чайлд»… Для меня это короткое слово вмещало куда больше, нежели помещение, которое им описывалось, – сектор верхнего этажа «Уайденера». Для аспирантов нашей специальности он был родным домом. Там располагались глубокие потертые кресла, широкие столы, теплый свет ламп на страницах старинных книг… «Чайлд» славился не только замечательными книгами; в нем оседали всяческие окололитературные наносы: мемуары, биографии, письма. Многие тонны писем.

Загрузка...

– Да он битком набит письмами, – простонала я.

– Шекспировскими? – спросил Бен.

– Ну, если найдешь хоть одно – дай мне знать.

– То есть в «Чайлде» их нет?

– Их нигде нет, – ответила я. – Не существует. Самый знаменитый драматург за всю историю языка – да, пожалуй, всех языков – не оставил ни одного письма. Ни строчки жене, ни жалобы книготорговцу. Ни единого реверанса перед королевой. Все, чем мы располагаем, – чье-то послание ему, просьба о мизерной ссуде, так и оставшаяся без ответа. Если считать доказательства исчерпывающими, выходит, он никому не писал и никто не слал писем ему. Можно было бы даже заподозрить его в неграмотности! – Я вложила записку Роз в раскрытую книгу и отошла. – Письма скорее всего были, просто не сохранились до наших дней. Классический случай дела с нехваткой улик.

Я потерла затылок, невольно размышляя о том, что с Роз, пожалуй, вышло то же самое. О какой переписке она мне толкует? Неужели так трудно было обойтись без шарад, сказать все по-человечески?

Бен, не мигая, смотрел на записку.

– Расскажи, где и как именно ты нашла этот листок.

Я тихо, скороговоркой рассказала ему все, что знала, – от появления Роз в театре до записки в шкатулке, а после и карточного каталога с шифрованным посланием у нее в кабинете.

– Карточный каталог? – переспросил он, нахмурившись. – Ты нашла его в карточном каталоге?

Я кивнула.

– Если не ошибаюсь, в Гарварде каждое здание названо в чью-нибудь честь, так?

Я снова кивнула.

– А чье имя носит библиотека с письмами, профессор?

– Не зови меня так. – Не успев договорить, я уже догадалась, на что он намекал. Роз не имела в виду библиотеку. Словами «Чайлд. Корр.» начинался запрос по библиотечному каталогу. Сначала автор, потом название: «Чайлд. Корреспонденция». Письма Чайлда.

– Фрэнсис Чайлд был профессором, – не спеша произнесла я. – Дальним предшественником Роз. Он преподавал английский язык и, между прочим, стал одним из величайших гарвардских ученых. Я, правда, понятия не имею, зачем ей понадобилось рыться в его бумагах или толкать на это меня. Чайлд занимался балладами, а не Поэтом. – Я ткнула в сторону ноутбука: – К интернету подключен?

Бен с кивком подтолкнул мне компьютер. Я открыла HOLLIS, Гарвардский библиотечный онлайн-каталог, и напечатала два слова: «Чайлд» и «корреспонденция». Возникло белое окно с гарвардским девизом – «Veritas», или «Истина», синий курсив среди алой филиграни дубовых листьев в левом верхнем углу.

– «Фрэнсис Джеймс Чайлд, – прочитал Бен из-за спины. – Корреспонденция, 1855–1896». Вот дерьмо! – простонал он. – Стоило ли стараться, если поезд три часа как ушел?

– Еще не ушел. – Я медленно покачала головой.

– Хочешь сказать, ты не заметила, где сегодня рвануло? В «Уайденере»!

– Смотри, – сказала я, показывая в экран. – Поисковый шифр РУ Ам 1922.

– Эврика! – воскликнул Бен. – Как же я раньше не догадался!

– «РУ» – сокращение от «рукописи», – объяснила я, сворачивая страницу. – А значит, письма не в «Уайденере». Они в «Хьютоне» – хранилище редких книг и документов.

– Это еще где?

– В маленьком здании между «Уайденером» и «Ламонтом».

– Другими словами, по соседству. – Он покачал головой. – С чего ты взяла, что соседняя с «Уайденером» библиотека завтра вообще откроется?

– Потому что мы в Гарварде, – ответила я с горькой усмешкой. – Увидишь – в девять все будет работать. Так что поезд еще не ушел, просто мы рано встали.

– Убедила, – отозвался Бен. Тут он наклонился и пощупал мою руку. – Ты точно решила идти до конца?

– Хочешь меня напугать?

– Тебе бы не помешало.

– В любом случае я не отступлюсь.

Бен кивнул, и мне на миг померещилось восхищение в его взгляде. Он прошел к маленькому холодильнику, вытащил банку «Ред булл» и откупорил ее, а потом, прислонясь спиной к морозилке, в задумчивости уставился на жестянку с напитком.

– Ты спишь в самолетах?

– Нет.

– А накануне спала?

– Немного.

Он поймал мой взгляд.

– Урок номер один, боец: от усталости тупеешь. А тупость может быть опасна – как для тебя, так и для окружающих. То есть для меня в данном случае. Посему буду очень признателен, если ты хотя бы попробуешь уснуть. – Бен мотнул головой в сторону двери. – Кровать там. Ванная комната – тоже. Обе в твоем распоряжении.

– Смеешься?

Он и не думал.

– Времени хватит отдохнуть пару часов. Понадобится что – я здесь, снаружи.

Вот вам и партнерские отношения: меня отсылали в кровать, как маленькую. Бесило это ужасно, но я валилась с ног от усталости, поэтому пошла в спальню.

– Спокойной ночи, профессор.

– Хватит меня так называть! – Я захлопнула дверь чуть громче, чем следовало. Передо мной распростерлась огромная кровать с лиловым покрывалом-периной, а на противоположной стене чернел прямоугольник плоскоэкранного телевизора. Из окна открывался еще один чудный вид. Ванная выглядела отдельным материком, сияющим белой плиткой. Я на время обосновалась там, закрывшись от Бена на все двери.

Обжигающий душ иголками колол плечи и стекал в водосток. Я чувствовала, как он уносит с собой мою злость и мрак последних дней. В голове возникали видения: вот огонь лижет полки кабинета Гарри Уайденера, вспыхивает на корешках драгоценных книг. Бурое тлеющее пятно расползается на страницах первого фолио. «Книги, – снова подумала я, и сердце сдавила жалость. – Уникальные, чудные книги».

«Лучше уж книги, чем люди», – сказал тогда Бен.

На память пришли другие картины: листы бумаги порхают по кабинету Роз в медленном, беззвучном танце. На ковре – осколок от бюста Шекспира, бескровный кусочек скулы. «Еще секунда в каморке у Роз, – подумала я, выключая воду, – и меня саму пришлось бы собирать по кускам».

Я вытерлась и расчесала волосы. Все верно: Бен обращался со мной как с ребенком, что ужасно бесило, но разве не так я себя повела, когда надулась и хлопнула дверью? Ладно бы он вообразил меня упрямой и неблагодарной. Не хотелось думать, какого ярлыка я заслуживаю в худшем случае.

Я потрогала ногой свои вещи. От них несло гарью. Придется пойти к Бену и попросить что-нибудь переодеться – не спать же в грязном. Я раздраженно посмотрела на свое тряпье, завернулась в махровое белое полотенце размером с простыню и пошлепала обратно в гостиную.

Бен устроился там, положив ноги на столик. Положение, которое он занял, позволяло следить за окном и дверью одновременно (а может, и стрелять). Пистолет покоился рядом. Бен листал Чемберса. Стекло из передней обложки он как- то вытащил, но пятно никуда не исчезло. Склонившись над книгой, он выглядел очень скульптурно – выразительное лицо, точно высеченное Микеланджело или даже Роденом. Правда, для полного сходства одежды было многовато.

– Роз рассказывала, что у Шекспира такой богатый язык из-за театральной нищеты в те времена, – произнес он, не поднимая головы. – Декораций тогда не делали. Только костюмы и мелочь из реквизита.

Я вздрогнула, чувствуя, что краснею. И когда он успел меня заметить?

– Слова – вот из чего создавались его миры.

– Интересно, хоть один из вас читал эту книгу? – Бен, нахмурившись, перевернул страницу. – Если верить старине Чемберсу, на лондонских сценах того времени можно было имитировать туманы, фонтаны и молнии с громом, устраивать дождь или фейерверки, хотя и не разом. В одном из театров даже был передвижной лес, который поднимался из потайных люков в полу. Не Джордж Лукас, конечно, но и не нищета голоштанная. Мой любимый трюк – с Плутоном, одетым в горящую мантию откровенной садисткой Судьбой, вот здесь. – Он отметил пальцем строчку в начале страницы. – «Юпитер спускается на орле, в сиянии радуги, меча молнии…»

– Ты, наверное, спас мне жизнь.

Его палец застыл на месте.

– Звучит как строчка из шлягера.

– Я не шучу.

– А я вот попытался.

– Ставлю «зачет». А теперь серьезно. Хотя бы ради тети, не ради меня.

Он оторвался от книги и откинулся в кресле, заложив руки за голову, лениво окинул меня взглядом. Мне вдруг представился сытый леопард, который, развалившись на дереве, следит за газелями.

– А ты уже готова отшвырнуть полотенце?

Стоило ему так сказать, и я тут же ощутила каждый дюйм злополучной махровой простыни, каждую петельку, каждый изгиб.

– Пока нет.

– Тогда и я отвечу тем же: пока нет.

Я плотнее запахнула полотенце.

– Все равно спасибо. За то, что берег меня до сих пор.

– Спокойной ночи, профессор, – ответил Бен с легкой улыбкой, опять склоняясь над книгой.

– Сам дурак! – огрызнулась я и поплелась назад в спальню, но у самого края кровати остановилась как вкопанная. Хотела попросить футболку – не улыбалось спать голой в соседней комнате с незнакомцем, чьим бы племянником он ни был… Нет, теперь сам черт не загонит меня туда с разговорами о наготе, даже самыми невинными. Я развязала полотенце, забралась под одеяло и, чуть только коснулась головой подушки, провалилась в сон.

 

Я будто бы проснулась (понимая, что все еще сплю), а кругом – холодный белый свет, запах моря и стена, уходящая вдаль. Впереди, немного сбоку, колышется перекошенная шпалера с изображением Венеры и Адониса, распоротая и запачканная кровью. Под ней, раскинув руки, лежит седовласый король с венцом на голове. Я нагибаюсь над ним. Он мертв. Ветви вытканных на шпалере деревьев колышутся на ветру. Мертвый король вдруг распахивает глаза, а его костлявые пальцы вцепляются мне в руку.

– Отмщения… – хрипит он. Но не успеваю я пошевелиться, как из-за спины у меня вырастает тень и тонкое лезвие врезается мне в горло…

Я очнулась в необъятной лиловой постели незнакомой комнаты, освещенной уныло и пасмурно. Должно быть, еще и вскрикнула, потому что в дверях мгновенно возник Бен.

– Что случилось?

– Ничего. – Я попыталась улыбнуться. – Просто кошмар приснился. «Гамлет».

– Что, правда? – Он выглядел озадаченно. – Трагедия в пяти актах?

– Скорее, второсортный ужастик.

Бен исчез за дверью, но скоро вернулся, чтобы кинуть мне футболку.

– Все равно пора вставать. Завтрак на столе, – добавил он и опять спрятался за дверью. Футболка была серой, без рисунка и меток, и, судя по складкам, еще недавно аккуратно сложенной. Я уткнулась в нее лицом. Она пахла свежестью, словно сохла в каком-нибудь альпийском саду. Я надела ее, и меня тотчас окутало тепло, а дурной сон отступил, как шипящая волна отлива.

В гостиной беззвучно мигал телеэкран, тихо звучал Вивальди, а стол источал ароматы жареной грудинки и корицы. Бен стоял у самого окна, глядя на реку.

– Тебе клюквенные гренки или яйца? – спросил он. – Хотя можно заказать заново, если ты рассчитывала на тосты с паштетом.

– Быть не может, – скривилась я. – Неужто в «Чарльзе» еще подают эту блевотину?

Бен повернулся.

– Даже солдаты остерегаются так выражаться в присутствии дам.

– Ты служил в армии?

– Не совсем.

Я подождала на случай, если он сообщит о себе что-то новое. Напрасно.

– В таком случае, – сказала я, – может, разрежем гренки и яйца пополам?

– Прямо соломоново решение. – Бен перевалил одно яйцо мне на тарелку. – Я, кстати, получил твой багаж.

И вот у двери появился черный чемодан на колесиках, купленный и уложенный миссис Барнс по указанию сэра Генри.

– Ты же говорил, возвращаться нельзя!

– Тебе нельзя. Других, которые могут приходить и уходить незаметно, это не касается.

– Ты что, стянул мои вещи? – Я так и замерла с вилкой у рта.

– Не «стянул», а поднес. По старой дружбе. Если ты недовольна, могу отослать обратно.

– Нет уж, – промычала я с набитым ртом и, проглотив, добавила: – Ради чистой одежды я готова закрыть на это глаза.

– Кстати, о криминале. О нас говорили в новостях, притом не местных. Бери выше: Си-эн-эн. «Сегодня» и «Доброе утро, Америка».

– Было такое, о чем нам не известно?

Бен фыркнул:

– Они даже известного не сказали – кроме того, что и так ясно всем в радиусе девяти миль оттуда. – Он посмотрел на меня исподлобья. – Ты точно не хочешь это бросить? Заварушка чем дальше – тем круче.

– Опаснее, ты хочешь сказать?

– «Круче» звучит доходчивее. – Он улыбнулся – как будто сам себе. – Хотя суть одна.

Бен отодвинул тарелку.

– Рано или поздно, Кэт, найдется умник, который увяжет пожар в «Глобусе» с гарвардским, и тогда все папарацци сядут тебе на хвост, не говоря уж о полиции – здешней и лондонской.

Я встала и подошла с кружкой кофе к окну, глядя, как вокруг одной из башен лениво кружит чайка. Что делать дальше, я хорошо представляла, с «хвостом» или без. Куда больше меня волновал иной, более каверзный вопрос: для чего это было нужно?

Старый король в моих кошмарах взывал к отмщению. За кого же мстить мне?

За Роз, конечно. Она была королем. Я понимала это так же, как каждый понимает, что незнакомец из сна – вовсе не незнакомец, а мать, друг или собака из детства. Это просто знаешь – и все, как ответит фанатик на вопрос о вере. Однако убивали меня, а не кого-то еще. И в библиотеке угрожали наяву, по-настоящему – обнаженной сталью.

Снаружи белым бликом на сером небе плыла чайка. Я отхлебнула кофе и еле смогла проглотить – из-за кома в горле. Я не тешилась надеждой выследить убийцу и расправиться с ним собственноручно. Или предоставить это другим, например полиции. Я хотела отомстить – как получится. Он же хотел утаить, спалить все, что нашла Роз. Надо будет как следует постараться, чтобы ее открытие увидело свет.

Однако месть – только полпричины. Я вздрогнула и отхлебнула кофе, поглядывая на вторую чайку, которая прилетела вслед за первой и стала точно так же кружить, падать и взмывать. Золотой дар, который вручила мне Роз, мог оказаться ящиком Пандоры. Открыв его, я выпустила зло, которое считала давно побежденным, замурованным в катакомбах моей души. Да, я хотела отомстить – ради Роз. Мои собственные цели были далеко не так сложны и благородны. Мне нужно было знание. Я хотела знать, что она раскопала.

При Бене Роз распространялась о правде и красоте. Мне сказала про дорожку, с которой не сойти. Я допила кофе и повернулась.

– Слово есть слово. Ты не обязан нянчиться со мной до конца.

– Ошибаешься. – Он улыбнулся. – Я тоже кое-что обещал.

Мы по очереди приняли душ. Мне снова пришлось похвалить предусмотрительность миссис Варне, хотя в сумке оказалось немало такого, в чем я себя совершенно не представляла, – не иначе сэр Генри приложил руку. Я остановилась на бежевых капри (на ярлыке значилось: «песочные») и блузке-жилете с узором из ягуаровых пятен и глубоким вырезом. Дожидаясь Бена, я переколола брошь на новый, легкий пиджак. Он появился в оливковой водолазке и брюках цвета хаки.

– Готов? – спросила я, запихивая в сумку книгу и несколько листов бумаги.

Бен надел лямку подмышечной кобуры, заправил в нее пистолет и накинул поверх всей этой сбруи замшевый пиджак.

– Готов.

Мы закрыли за собой дверь и отправились в «Хьютон».

 

 

Над «Уайденером» еще висел запах гари, вокруг стоял заслон из полицейских и пожарных машин. Народ топтался за баррикадами, пытаясь заглянуть по ту сторону, но свет в главном фойе не горел, а сквозь стеклянные двери много не разглядишь. Мы с Беном внедрились в толпу и неторопливо прошли к изящному кирпичному дворцу – библиотеке Хьютона.

Здесь сразу обращало на себя внимание обилие охранников– похоже, единственное следствие уайденерской катастрофы. Теперь их сидело подвое на каждом посту. При нашем появлении они выглянули из-за газет, бодро кивнули и направились нам навстречу. Один подвел меня к шкафчику камеры хранения, другой взялся осматривать сумку.

– Шкафчик попрошу не запирать, – сказал первый охранник. – Не положено – после случившегося.

Стоя в узком фойе, я спрятала все, кроме стопки желтой бумаги и томика Чемберса – уж его-то оставлять не собиралась, тем более в незапираемом шкафу. После этого мы прошли к темно-синим дверям в конце зала. Они были закрыты, словно врата Рая или Чистилища. (От кого – от воров? Вандалов? Полчищ парковых белок, озверевших от голода?) Я нажала кнопку звонка. Дверь в два счета открылась и впустила нас внутрь.

Читальный зал оказался просторным помещением с высокими окнами, ловящими летнюю синеву. На улице уже растеклось жаркое марево, а здесь воздух был суше и обдавал холодком, словно у края какого-нибудь альпийского ущелья. На полу выстроились ряды больших полированных столов, подставляя спины армии студентов и ворохам бумаги. В воздухе носился странный тревожный шепоток, которому вторили гудение ноутбуков и стрекот аппаратов для просмотра микропленок.

Я прошла к пустому столу и устроилась за ним. Рядом сел Бен. Тип сзади поднял вислощекую, как у бассета, физиономию и уныло посмотрел на нас, словно мы загораживали ему вид. Заполнив требование – «РУ Ам 1922. Фрэнсис Дж. Чайлд. Корреспонденция», – я вручила его непреклонного вида библиотекарю за стойкой регистратуры, после чего взяла карандаш и села дожидаться писем. Когда-то здесь было уютно и тепло, как в коконе, а теперь я чувствовала себя открытой со всех сторон, почти голой. Живот заурчал. Как знать – вдруг убийца уже здесь?

Бен поднялся и не спеша побрел в обход зала, то и дело косясь на полки со справочниками – разведывая (догадалась я) обстановку, присматриваясь к посетителям, чтобы понять, откуда ждать беды, и подготовить путь к отступлению. Я заставила себя сосредоточиться на своей задаче. Что я ищу? Зачем Роз понадобилось копаться в бумагах Чайлда? Узнаю ли я искомое, когда увижу?

Бен исчез в коридоре, соединяющем «Хьютон» с «Уайденером», где вдоль стен выстроились кабинки и компьютеры на тумбах, содержащие старый и новый каталоги. К моему удивлению, он вышел оттуда с заполненным требованием, сдал его в регистратуре и вернулся ко мне.

После пятнадцати минут нервотрепки два библиотекаря в суровом, как на королевских похоронах, молчании выкатили тележку с четырьмя архивными ящиками и парой хлипких нитяных перчаток. «Бассет-хаунд» за предыдущим столиком охнул, словно под тяжестью этой груды неразобранных писем. На миг я задумалась: а не следит ли он за нами? Нет, это просто смешно, хуже того – отдает манией: ведь мы пришли позже.

Я надела перчатки, сняла с верхнего ящика крышку и принялась за работу.

Все письма были пронумерованы и снабжены шифром, но Роз в деле исследований полагалась как на скрупулезность, так и на прозрение. Она не удосужилась указать, какое в точности письмо содержит ее тайну. «Истинная наука, – любила говорить она, – движется медленной и величавой поступью королевской процессии или эволюции вида». У меня, к сожалению, такой уймы времени не было, поэтому я судорожно перебирала листки, следя за петлями и кульбитами чужой судьбы, ощущая каждый поворот страницы. Не зная, что ищешь, очень легко пропустить это – тем более в спешке.

Оказалось, ни одно из писем не было написано Чайлдом – писали его коллеги, добровольные помощники в деле собирания народных песен, которое он продолжал всю свою жизнь: поэты Лонгфелло и Лоуэлл, один из братьев Гримм, философ и психолог Уильям Джеймс. В этот поток то и дело веселым ручейком вплетался щебет его жены Элизабет. И нигде ни единого повода воскликнуть вслед за Беном «Эврика!».

Я услышала вздох и оторвалась от бумаг: «бассет-хаунд» разминал суставы. На часах у него за спиной стрелка уже сделала два оборота. Я снова согнулась над чтением.

Где-то у дна третьей коробки, когда я пробегала глазами очередное натужно радостное письмо от Элизабет о лете, проведенном с детьми в Мэйне, мне попалась страница, никак не связанная с предыдущей.

Дойдя до слов «Малыши резвились, собирая чер…», я взяла следующий лист и прочла: «Я кое-что нашел». Слова Роз!

Я откинулась назад. «Бассет» посмотрел на меня грустными глазами, вздохнул и снова сгорбился над тетрадями Самюэля Джонсона. Бен увлеченно читал какую-то потрепанную книжицу, похожую на старый дневник, и, казалось, не следил за происходящим.

Я положила две страницы рядом. Вторая явно не принадлежала Элизабет Чайлд. Изящный почерк был удивительно похож, как и бумага, и выцветшие синие чернила. Достаточно, чтобы сойти за часть того же письма – но лишь при поверхностном рассмотрении. А стоило приглядеться…

«Я кое-что нашел. Нечто любопытное, что, полагаю, способно заинтересовать знатока, подобного Вам; а поскольку – в чем я глубоко убежден – не всякое золото блестит, находка эта даже может представлять определенную ценность».

Я облизнула пересохшие губы. В голове звучали слова Роз: «Я кое-что нашла. И мне нужна твоя помощь». Что же там дальше в письме?

«Речь идет о некоей рукописи. Мне кажется, написана она англичанином – по крайней мере в ней встречаются английские слова, да и старинный том «Дон Кихота», в который она была заложена, напечатан в английском переводе. Однако почерк – увы! – большей частью крайне неразборчив, даже там, где написано чисто, без клякс и вымарываний. Тем не менее мне удалось прочитать название – смею заметить, с довольно большой точностью, за исключением первой буквы, какую я вижу впервые. Выглядит она как перечеркнутая спираль – что-то вроде Θ или φ. Похожа на греческую; однако же остальные, что следуют за ней, – обыкновенные латинские литеры. Выходит…арденьо. Или…ардонья».

Я пригляделась. «Странная буква» была не греческой, а английской. Так выглядела заглавная «К», исполненная елизаветинской скорописью под названием «секретарский курсив». Значит, в заглавии было «Карденьо» или «Кардонья».

Слово было знакомым. Я уже видела его где-то, читала… Кажется, это имя или название, но чье? Человека, города? Чем больше я напрягала память, тем глубже его смутный образ проваливался в серый туман забвения. Может, письмо объяснит? Я кинулась читать дальше.

«Я оставил ее в надежном месте. В том самом убежище, где она покоилась все эти годы, полагаю, с самого исчезновения, и куда попала вскоре после того, как была написана. Прошу понять мое затруднение. Я был бы рад забрать рукопись и передать эксперту, который подтвердил бы ее подлинность, однако не знаю, где искать подобного человека в нашей дикой глуши. В равной степени не сведущ я в способах, какими можно было бы извлечь рукопись из хранилища без риска утратить ее навсегда, – бумага истончилась, и, боюсь, скачки, а после и вагонной тряски она не перенесет, не говоря уже о морском путешествии.

Один из здешних ребят говорит, что когда-то был Вашим учеником и поклонником. От него я узнал, что Вы, сударь, слывете образчиком дивной мудрости, особенно в том, что касается литературоведческих загадок и парадоксов. Я буду весьма благодарен за любой совет, какой бы Вы ни согласились предложить в связи с означенным вопросом. Если же ко всему Вам будет нетрудно сообщить условия, при которых, как здесь говорят, игра стоит свеч, я весь внимание. Впрочем, быть может, азарт Вам неведом…

В знак благодарности за потраченное на меня время прилагаю к письму текст баллады – полагаю, родившееся в Новом Свете переложение старинного шотландского напева. Пришлось потратить дьявольскую уйму времени, чтобы отсеять из того, что на слуху у нас в лагере, хоть сколько-нибудь пристойную вещь. Надеюсь, эта придется впору.

Имею честь кланяться, искренне Ваш, Джереми Гренуилл».

Слова прощания и росчерк ютились на одной строчке в самом низу страницы, ничем не выделяясь из основного текста. Я перенесла взгляд на следующую страницу.

«…нику, – вывела Элизабет. – А я, представляешь, места себе не находила от беспокойства – а ну как медведь явится?!»

Неудивительно, что профессор Чайлд собирал песни. Я вернулась к письму Гренуилла. Неужели оно – та самая находка Роз?

Хорошо бы.

Я наскоро пролистала остальное содержимое ящика, но ничего примечательного не нашла. Что еще хуже, первой части письма Джереми Гренуилла след простыл. Я сверилась с каталожным списком. Его имени там не было. Очевидно, эта одинокая страница угодила в письмо Элизабет по ошибке, возможно, еще при жизни Чайлда, – по крайней мере библиотекари не заметили ее при каталогизации. Ни даты, ни адреса на ней не было – одна только подпись и место среди бумаг профессора, которое и обеспечило ей память в истории… Да еще слова о старом издании «Дон Кихота». Меня словно током ударило. Я же сама видела у Роз на полке подборку Сервантеса! Хотя что это доказывает? «Дон Кихот» в этом смысле не отличается от «Илиады» или «Войны и мира» – он есть почти у каждого читающего интеллигента.

Однако упоминание о нем могло помочь в датировке Гренуиллова открытия. Испанский «Дон Кихот» впервые был издан в начале семнадцатого века, как раз перед кончиной королевы Елизаветы. Через десять лет его перевели на английский. Значит, отсчет времени для старинного «Дон Кихота» Гренуилла – а с ним и загадочной рукописи – начинается никак не раньше. С другой стороны, промежуток ограничен смертью профессора Чайлда, то есть концом девятнадцатого века, если я ничего не напутала. Я мысленно схватилась за голову. Что толку считать – между датами почти триста лет.

На глаза мне попался том Чемберса, скромно прикорнувший на столе передо мной. По крайней мере Чемберс охватил большую часть этого периода, а писал он не только о пьесах. Я придвинула книгу к себе, открыла задний форзац и сникла. Оглавления не было. Потом мне вспомнилось: оно было общим на все четыре тома, а последний остался у Роз в кабинете. Я вернулась к отмеченной ею странице.


Дата добавления: 2015-11-28; просмотров: 104 | Нарушение авторских прав



mybiblioteka.su - 2015-2020 год. (0.031 сек.)