Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

ПИСЬМО ОТ МАМЫ

ЭВАКУИРОВАННЫЕ | А Я БУДУ ЖДАТЬ! | САМАЯ БЛИЗКАЯ РОДНЯ | МУЖАЙСЯ, СЫН! | ЗИМА ЗАЛЮТОВАЛА | КАК ЖЕ ТЫ ВЫЖИЛ, ОТЕЦ? | ИЩИ ОТВЕТ В СВОЕМ СЕРДЦЕ | ДЕРЖИСЬ, ПЕТРОВИЧ! | ТАК ТЫ ВЗРОСЛЫЙ, СЫНОК?! | РЕКА НАШЕГО ДЕТСТВА |


Читайте также:
  1. II. 1699 г. 23 июня. Письмо отца Франциска Эмилиана (без адреса).
  2. III. 1699 г. 15 декабря. Письмо отца Франциска Эмилиана (без адреса).
  3. IV. 1701 г. 11 января (Москва). Письмо отца Франциска Эмилиана, миссионера общества Иисуса. Копия. Без адреса.
  4. IX. 1701 г. 15-го сентября. Письмо Франциска Эмилиана, иезуита. Без адреса. Копия.
  5. LI. 1707 г. 23-го апреля. Вена. Письмо отца Илии Броджио, иезуита, к своему провинциалу. Подлинник.
  6. LIX. 1712 г. 6 августа. Москва. Письмо отца Иоанна Милана к отцу Иоанну Миллеру, посланное из Москвы 6 авг. 1712 года. Подлинник.
  7. LVI. 1707 г. 28 ноября. Тухомеричи. Письмо отца Илии Броджио к своему провинциалу, Иоанну Миллеру. Подлинник.

 

Из проулка появилась Мария-почтарь – и словно тень надвинулась на Партизанскую. Улица замерла в тревож­ном ожидании. Настороженные глаза тайно следят за Ма­рией из окон, из проломов в заплотах, из-за толстых тополей. Будто даже самый прочный заплот может уберечь от черных вестей из черной брезентовой почтарской сумки.

Мария идет по Партизанской, виновато опустив голову, не поднимая глаз. Уж и переносила она сюда этих самых «казенных бумаг»! В иной день на весь их маленький городок не приходит столько похоронок, сколько на одну Партизанскую.

Конечно, бывают в почтарской сумке и добрые вести. Случается, и на этой улице обнимают Марию, и ведут в дом, и угощают как дорогого гостя. Но чаще падают в пыль, бьются головой о землю, заходятся в крике и проклинают небо.

Партизанская боится Марию, а Мария – Партизанскую. Вначале всегда по другим улицам почту разнесет, а уж только потом – сюда. Чем дольше идет война, тем больше на Партизанской домов, куда уж Мария с бедой постучалась. Там ее больше не боятся. Однако при встрече всякий раз вздрагивают, будто больно уколовшись. И себя не обошла бедой Мария – еще в самом начале войны сама себе вручила похоронку на мужа.

...Михась, как всегда, прибежав из школы, караулит почту. Ни за что уж не берется – все равно ничего пока делать не сможет. Ну, чего это Марии сегодня так долго нет?! Может, заболела да и вовсе не придет? То есть, как это не придет? Что же, до завтра тогда, что ли, вот так маяться-ждать?

Да вон же Мария – из проулка выходит. Точно – она! Ну, чего, спрашивается, он выпялился в окне? Да нет ему сегодня, наверное, ничего. Конечно, нет– всего три дня прошло, как письмо было. Только там, на фронте, и дел, что письма писать!

Михась отходит от окна и начинает зачем-то перекла­дывать на этажерке книги с одной полки на другую. Однако краем глаза все же следит за Марией. Та проходит мимо комнатного окна, и Михась тенью – на кухню. Теперь он переставляет с места на место в шкафчике чашки. Да пройдет она мимо, конечно, пройдет!.. Нет, калитку вон открывает, во двор к ним вошла, на крылечко поднимается...

Михась стоит в сенях, глядит в щель на Марию, и ее черная брезентовая сумка чугунной глыбой надвигается на него. И вот уже между ними – одна только тонкая дощатая дверь. Мария протягивает руку к щеколде, стучит. А он не двигается, не открывает. Она кричит: «Эй, дома есть кто?» А он не отзывается. Мария, видно, приметив в щели его глаза, говорит:

– Миша, ну чего ты, выходи! Да не бойся – письмо от мамы.

Разом распустился больно затянутый узел в груди. Михась откидывает крючок на двери, выхватывает письмо и, даже не поблагодарив Марию, – скорее назад, в комнату. И чего, спрашивается, забоялся? Конечно, письмо от мамы, чего же еще-то? Велит же она ему не бояться – вот и нечего всякий раз от страха трястись!

А руки все же слегка дрожат. Оглядел все письмо разом – большое ли. Не вчитываясь в слова, полюбовался маминым особенным почерком – буковки остренькие, а наклон – не в левую, а в правую сторону. Закрыв глаза, поднес письмо к лицу. Оно пахнет больницей – всегдашний мамин запах. Только после этого сел на диван. Начал читать.

«Милый мой маленький Михасик!..» Ну, мама – как всегда: «Михасик» да еще и «маленький»! Опять ведь никому письмо не покажешь. Ну, ладно, что дальше-то? «Милый мой маленький Михасик! Сыночек родной! Сегодня снова видела тебя во сне. Будто завернула я тебя в свою шинель и ношу по комнате, баюкаю. Никак не могу привыкнуть, что ты у нас уже большой, все маленьким мне снишься. Папа меня убеждает, что ты там без нас сильно вырос, стал почти уже взрослым. А я вот никак не представлю тебя таким. Так что, сынок, ты уж не обижайся на меня, что все зову тебя маленьким...»

Ну вот еще, придумала – что ему обижаться-то?! А глаза нетерпеливо бегут по строчкам дальше, дальше.

«Война, сыночек, такая жестокая! И не только потому, что убивает, но и потому еще, что разлучает близких людей. Мне бы вот сейчас хоть одним глазком глянуть на тебя – и больше бы ничего не надо. Какой ты там теперь? Правда ли, что так уж сильно вырос? Очень ли изменился? Вот что, сынок, сходи-ка ты в фотографию. Прямо сегодня же и сходи и пришли нам с папой свою фотокарточку – какой ты теперь. И будем мы тогда здесь все вместе, трое.

О нас не переживай. Помни – мы здесь вдвоем, и потому нам ничего не страшно. Только очень скучаем по тебе и по дому. Михасик, сходи, сынок, на речку, на наше любимое местечко. Побудь там хоть минуточку за нас с папой. Напиши, как там сейчас, у реки? Приметна ли близкая зима? Как пахнет речка? Какое там, у нас, небо? А теперь передаю карандаш папе...»

Ну, от отца, как всегда, лишь несколько слов: «Сын, расти, готовься в большую жизнь, будь всегда человеком!»

И снова – мама: «Нашему папе только телеграммы сочинять. Но ты, сынок, на него не обижайся. Ты же знаешь – не умеет он у нас ни говорить красиво, ни писать. Да и некогда ему. Устает он так, что в свободную минутку стоя засыпает. Раненых очень много. Приходится оперировать иногда сутками почти без отдыха.

Ну, ладно, сыночек, я кончаю свое письмо. Прошу тебя очень – береги себя! Одевайся потеплее, не простужайся. В школе занимайся как следует. Но книги никогда не забывай, старайся читать больше. И еще прошу тебя, сыночек, слушайся, пожалуйста, тетю Полю. Ты еще не понимаешь, как мы все обязаны ей. Делай все, как она велит...»

И – с новой строки: «Дорогая Поленька!..» Это уже – не ему. И он не читает, и без того зная, что там: «Ах, как мы тебе благодарны... Береги Михасика и себя... Продай из дому все, ничего не жалей, только питайтесь как следует. Ничто не ценно, кроме жизни. Нам до конца дней своих не рассчитаться с тобой за доброту твою...»

«За доброту»! Эх, мама, мама, плохо же ты знаешь свою сестрицу. Ну, ладно, хватит про это!

Михась еще и еще перечитывает мамино письмо. Ну вот – снова все про него! Сколько уж он просит ее описать подробно фронтовую жизнь – их с папой землянку, госпиталь, операции под бомбежками. А она: «Завернула тебя в шинель и баюкала... Хоть глазком глянуть на тебя... Чем пахнет речка?.. Какое там у вас небо?..» Ну, честное слово, прямо как маленькая! А ведь гвардии капитан медицинской службы. А отец и вовсе – подполковник. Хоть бы разок подписались-то по-настоящему, с воинскими званиями, чтобы друзьям показать... Ой, чего это он расселся-то тут? Надо же бежать, рассказать им про письмо!

Михась, наскоро одевшись, выскакивает на улицу. Но от калитки возвращается за портфелем: у кого-нибудь и уроки сделает. Он теперь вообще так и ищет повод, чтобы лишний раз из дому уйти да подольше сюда не возвращаться. А ведь еще не так давно был он отчаянным домоседом, его, бывало, отсюда ни за что не вытянешь... Недавно? Да это же было в какой-то еще другой жизни. Когда не было войны. Когда были еще дома родители. Когда не хозяйничала в их квартире тетка...

Возвращаться в дом ему никогда не хочется. Но – хочешь не хочешь, а идти все же надо – стемнело. Еще в сенях опахнуло его духом жаркой русской печи и кислого теста. Тетка, конечно же, уже дома, как всегда по вечерам, занимается квашней.

Отставив лопату, она оборачивает к племяннику красное распаренное лицо. Ее брови надвигаются на глаза, которые оттого сразу сужаются. Взгляд становится острым, режущим. Губы поджимаются, вытягиваются тонким шнурком. Но голос всегдашний – маслянисто-сладкий.

- Не долгонько ли гуляли, молодой человек? Ничего, гуляйте на здоровье! А тетка – она и одна управится. От нее не убудет – она ведь железная. Видать, нынче в школе учат так-то старших почитать, так-то им помогать...

- Тетя Поля, я же говорил: не буду помогать лепешки стряпать для базара. Никогда не буду!

- Ну и правильно, милок! Зачем помогать-то? Тебе же ничего не надо. Это тетка для себя ведь старается. Сама все проедает-пропивает. Сама наряжается да целыми днями на диванчике полеживает, отдыхает. Только кто на руки глянет – сразу видать: ишь, какие тут маникюры!

И тетка показывает свои красные потрескавшиеся руки.

- Тетя Поля, да я...

- Ничего, милок, ничего. Ты гуляй себе на здоровье, бегай на улице, а тетка, она тут побегает да погуляет, у печки.

- Да зачем, зачем каждый день лепешки эти?! Что мы без них не проживем, помрем, что ли?

- Может, и не помрем, а вот проживем ли – не знаю. Это ведь как понимать. Дружки твои вон тоже вроде живут. Только я-то такого не допущу, чтобы ты у меня брюкву да турнепс ел, чтобы хлеба было недосыта. Я твоим родителям обещала о тебе заботиться и слово сдержу.

- Тетя Поля, да ведь все же зовут тебя спекулянткой.

- Это от зависти, милок. Сами-то так не могут – вот и завидуют.

- Мне от мальчишек стыдно.

- Глупый ты, Мишенька. Маленький еще – вот и глупый. Да война ведь, голод. Вот каждый и приспосабливается как может. Каждый бы рад так-то вот жить, да не каждый умеет. А лепешки эти, ты знаешь, мне нелегко достаются. Ох нелегко!

Михась знает, что это правда. Тетка по ночам не высы­пается – все с квашней возится. Руки вон пожжены. Ноги опухли, плохо ходят.

- Да не лепешки бы мои – разве б имели мы все это? – тетка с гордостью обводит рукой квартиру, завешанную и заставленную, словно склад. Племянник тоже оглядывает барахло, заполонившее их некогда просторную квартиру.

- Да зачем все это? Сама же говоришь: война, голод. Ну, к примеру, зачем нам три патефона? Мы и один-то не заводим.

- Вот уж воистину – дите неразумное. Ведь это же вещь – богатство, значит. Его же завсегда продать можно. Или же на другую вещь променять. Просто не дорос ты еще, Мишенька, об жизни судить. Вот вернутся твои родители – может, они-то поймут да оценят. По крайности, мне перед ними стыдно не будет. В трудное времечко не расфуговала я их добро – еще и новое нажила. И ты у меня – любо-дорого поглядеть: и сыт завсегда, и одет-обут. Не то, что дружки твои – голь перекатная!

- Тетя Поля! Зачем ты так? Разве они виноваты?

- А ты, милок, на меня не кричи. Я знаю, что говорю. Не они, так матери их виноваты. Время сейчас такое, что надобно волчком вертеться.

- Так, по-твоему, у Никиты его мать виновата, что они голодом сидят? Это тетя Ира-то не «вертится»? Да она же в госпитале этом днюет и ночует. У нее же о доску стираль­ную пальцы до костей стерты.

- Вот, вот, – чужого человека ты пожалел, Мишенька. А что же тетку-то родную никогда не пожалеешь? Что же это ты мои-то руки не видишь?

– Да вижу я, тетя Поля, вижу, И жалею. Только ведь лепешки-то эти...

– Ну вот, снова ты за свое. Говорю тебе – по малолетству своему понять не можешь. Потому и судить не берись. А коль вправду жалеешь тетку, так и помоги ей. Вот завтра сильно трудный день будет. Видишь, сколько напекла. А у меня как назло ноги разболелись – хоть криком кричи.

– Зачем же тогда такую стряпню завела? Болеешь – так и отдохнуть бы могла.

– А не привыкла я, Мишенька, прохлаждаться. А тебя-то я ведь торговать не заставляю. Ты только приноси мне лепешки-то, а продавать я сама буду. Ходить мне трудно – ноги совсем отказывают.

Михась смотрит на опухшие, похожие на чурки теткины ноги – ему становится жаль ее, и он уже почти готов согласиться. Но вдруг ясно представляет, как придет завтра на базар Никита и, долго сомневаясь, все же выложит тетке последние деньги за лепешку. А дома маленькие Бориска с Женькой мигом проглотят свои половинки и долго будут потом орать, требуя добавки. А бабуля скажет Никите: «Лучше бы жмыху на те деньги купил – все бы дольше рот был занят».

– Нет, тетя Поля, – говорит Михась, – и носить лепешки на базар не буду!

– Ну, что же, Мишенька, спасибо тебе на добром слове! – тетка кланяется в сторону племянника. Ее голос становится еще маслянистей, а губы поджимаются еще сильней, вытягиваются и становятся похожими на лезвие ножа.

Чтобы не ответить тетке грубо, Михась скорей уходит в свою комнатку и закрывает за собой дверь. Тетя Поля еще что-то говорит ему вслед, но он уж не понимает – что именно. Чтобы и голоса ее не слышать, не раздеваясь, падает на диван и накрывает голову подушкой.

Михась совсем не узнает себя. Неужели это он только что дерзил тетке и отказывался помочь ей? Ведь еще совсем недавно все считали его паинькой и ставили всегда в пример. Давно ли он даже не представлял, что способен вот так разговаривать с кем-то из взрослых? Тем более – с тетей Полей, своей единственной теткой, которую еще недавно просто обожал. Недавно? Опять ему кажется, что это было недавно. Да нет же, нет! Это было давным-давно. В другом веке, или даже – в другой эре. Когда еще не было войны. Когда еще было вдоволь хлеба и никто не покупал на базаре лепешек. Когда еще были рядом родители...

Чувствуя, что перехватывает горло и становится трудно дышать, Михась крепко-накрепко зажмуривает глаза, но не может удержать слез. Ну и что же, что ему уже тринадцать! Ну и пусть все говорят, что он уже почти взрослый. А он все равно не может жить без своих родителей. Совсем-совсем не может! Оттого и плачет горько каждый вечер, закрывшись в своей комнатке. Ему бы только разочек уви­деть их, обнять бы их, поговорить бы с ними! Спросить бы, как дальше жить. Ведь он впервые поступает не так, как велят они. «Слушайся тетю Полю, помогай ей во всем», – пишет в каждом письме мама. А если он не может ее слушаться? А если ему противно и стыдно помогать ей? Сама-то мама смогла бы сейчас слушаться свою сестру, жить, как велит та? Уверен Михась – нет, не смогла бы, ни за что не захотела бы! А как же быть ему? Не знает он, ничего не знает, вконец запутался...

Мало-помалу слезы редеют, постепенно иссякая, превращаются в туман, а из него выходят отец и мать. Михась понимает, что это ненадолго, и жадно вглядывается в родные лица, стараясь вобрать в себя, четче отпечатать в памяти. Он знает, что похож сразу и на мать, и на отца, потому что те поразительно схожи между собой. Оба маленькие, черноволосые, узколицые, остроносые. И сын у них такой же – мелкокалиберный, худосочный, сложения хлипко­го. Он самый слабосильный из ровесников. Михась не обижается, когда мальчишки говорят ему, что он слабак. А чего обижаться, если так оно и есть? Не обижается и не пе­реживает. Подумаешь! Вот его родители (а уж они-то у него знают все на свете!) – его родители говорят, что физическая сила – совсем не главное в человеке. Ну и что же, что он совсем не умеет драться и не любит всякие там мальчишечьи игры? Он и не лезет в них. Зато книг больше него разве только Анка читает. В шахматах на Партизанской мало кто может с ним потягаться. А на пианино из друзей вообще он один играет. И все это у него от них, от родителей.

Михась засыпает, счастливо улыбаясь. Он видит, как они с отцом разыгрывают «испанскую партию» под нежные шопеновские вальсы, которые тихонько наигрывает мама.


Дата добавления: 2015-10-24; просмотров: 49 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
ЗДРАВСТВУЙТЕ, ЛЮДИ ДОБРЫЕ!| КАК ПОМОЧЬ СУРЕНУ?

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.01 сек.)