Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Петрухин и Мурашова как специалисты по творчеству Ломоносова и варяго‑русскому вопросу 2 страница

Ломоносов и антинорманизм в трудах послевоенных «советских антинорманистов» и современных российских норманистов | Уровень знания нынешних «ломоносововедов»‑ гуманитариев творчества Ломоносова и варяго‑русского вопроса | Технарь» Карпеев и геолог Романовский о Ломоносове‑историке и антинорманизме | Ломоносов и антинорманизм в трудах археологов Клейна, Петрухина, Мурашовой | Клейн как специалист по творчеству Ломоносова и варяго‑русскому вопросу 1 страница | Клейн как специалист по творчеству Ломоносова и варяго‑русскому вопросу 2 страница | Клейн как специалист по творчеству Ломоносова и варяго‑русскому вопросу 3 страница | Клейн как специалист по творчеству Ломоносова и варяго‑русскому вопросу 4 страница | Клейн как специалист по творчеству Ломоносова и варяго‑русскому вопросу 5 страница | Бойся данайцев, дары приносящих |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

 

Волин, а он как раз и находился в устье Одера (но чего, оказывается, не знает Петрухин), также нельзя отнести к «зоне скандинавской колонизации». Волин (немцы именовали его Winetha, Julin, Jumne, Jumneta) источники представляют величайшим из городов Европы. Гельмольд вслед за Адамом Бременским называет его «знаменитейшим», говорит, что «это действительно был самый большой город из всех имевшихся в Европе городов, населенный славянами вперемешку с другими народами... Этот город, богатый товарами различных народов, обладал всеми без исключения развлечениями и редкостями». И уже в IX в. он занимал площадь в 50 гектаров, и его население в X в. состояло порядка из 5‑10 тысяч человек (для сравнения, шведская Бирка, которую обычно характеризуют не только как крупнейший торговый центр Швеции, но и всего балтийского Поморья, была расположена, отмечал в 2009 г. шведский ученый Д.Харрисон, на территории 7 га и число жителей в ней колебалось от 500 до 1000 человек, а датский Хедебю в пору своего расцвета ‑ X в. ‑ занимал площадь 24 га, и его население насчитывало несколько сотен человек, может быть, даже более тысячи). В XI в. балтийская торговля, достигшая цветущего состояния, была сосредоточена именно в Волине (около него обнаружена почти треть всех кладов Поморья), и он, в чем были твердо убеждены на Западе, уступал только одному Константинополю. Датский король Гаральд (936‑986), захватив Волин, выстроил здесь крепость, названную по скандинавскому имени Волина Юмна или Йомсборг. Вскоре она перешла на сторону славян, сделалась убежищем всех «приверженцев язычества», и в ней пребывали как датчане, так и славяне (была разрушена датским королем Магнусом в 1042 г.)[120].

В силу все той же непреодолимой приверженности к «историческому анализу» Петрухин в книгу «Мифы древней Скандинавии» (2003) вставил важнейшие сюжеты нашей ПВЛ ‑ о призвании Рюрика, Синеуса и Трувора, о Олеге Вещем и Игоре Святославиче. Вставил вроде бы как для сопоставления с мифами и преданиями скандинавов. На самом же деле эти летописные известия, взять хотя бы одну только авторскую характеристику их героев и участников (имена Олега и Ольги суть скандинавские, русь ‑ скандинавы, клянущиеся Перуном, «Святослав заслужил Вальхаллу»), воспринимаются именно как скандинавские. Этот восприятие еще больше усиливается тем, что всем этим «вальхаллическим» рассуждениям предшествует подробно изложенный рассказ Ибн Фадлана о похоронах руса, в котором автор видит норманна‑викинга («русского вождя», следовавшего завету Одина, что этому же завету «следовали и русские языческие князья X века...», как ему следовали и «правители Швеции»), которого хоронили «русские мужи»[121].

 

Так, рассказ арабского путешественника, наряду с названными сюжетами ПВЛ о первых русских князьях, стал, благодаря археологу Петрухину, «мифом древней Скандинавии». А такой прием подачи материала, очень далекий от подлинной науки, заставляет уже вспомнить заключение Г.Ф.Миллера, в 1773 г. высказанное в адрес шведа О. Далина: что он «употребил в свою пользу епоху варяжскую, дабы тем блистательнее учинить шведскую историю...», и что все его выводы основываются «на одних только вымыслах, или скромнее сказать, на одних только недоказанных догадках, не заслуживали бы места в другой какой основательно писанной истории». Но Далина еще как‑то можно понять. Как вообще всех его соотечественников, чье национальное самолюбие уже несколько столетий сладко тешится ложной мыслью об основании их предками Русского государства. И, не имея к тому никакого отношения, они, видимо, в качестве доказательства поставили в г. Норрчепинге памятник «первым русским князьям‑скандинавам Рюрику, Олегу и Игорю» с датой 862. Видимо, все эти князья были родом из этого портового города, и в один год норрчепингская тройка «друзей‑князей» разом его покинула, перебравшись на постоянное местожительство на Русь. Памятник в честь Рюрика поставлен еще и в городе Нортелье. Будем надеяться, что эти шведские города не поссорятся[122].

Петрухин, понимая всю зыбкость исторических и археологических «аргументов» норманистов, пытается расширить их поле, как и когда‑то Куник, за счет лингвистики, безропотно переносящей насилие, уже многие годы творимое над ней кому не лень. И с 1985 г. он активно проводит, то отдельно, то вместе с Мельниковой, идею о скандинавской этимологии названия «Русь». В 2005 и 2008 гг. археолог так объяснял читателю, способному вообще‑то спокойно заметить несоответствия между его декларациями и показаниями источников, «почему шведы именовали себя на Востоке гребцами, а не викингами, как они звались на Западе?»: «Дело в том, что на Запад скандинавы отправлялись в поход на больших парусных судах. На реках же Восточной Европы эти суда были непригодны: часто приходилось не только (!? ‑ В.Ф.) плыть против течения. Здесь нужна была сила гребцов», т. е. руси, имя которых эстонцы передали славянам[123].

 

Но, во‑первых, викингам, если бы они действительно надумали идти на Русь, надо было бы переплыть бурное Балтийское море, что не под силу никаким гребцам и что можно сделать только под парусом. Это Петрухин может проверить на себе. Во‑вторых, норманны совершали множество походов на гребных судах по рекам Западной Европы. И ровно в половине всех этих случаев они шли против течения (а как еще со стороны моря им можно было проникнуть вглубь материка и островов?), например, Сены, Шельды, Соммы, Лауры, Гаронны, Адура, Мааса, Рейна, Эльбы, Вьенны, Роны, Темзы, Банна, Лиффея, Война, Шаннона. Понятно, что для преодоления течения этих рек, разумеется, «нужна была сила гребцов». Но гребцами‑русью викинги местному населению не представлялись. И понятно почему: они воины и только воины, независимо от того, как преодолевали расстояние (по логике норманистов, народы мира непременно должны называться «пешеходами», «конниками», «кавалеристами», «лыжниками», «лодочниками», «моряками» и пр.). А оскорблять себя низким прозвищем «гребцы», да еще при встрече с противником, в руках которого оружие, воинственные викинги, также державшие в руках оружие, естественно, не могли. И если сами скандинавы «называли себя руссами, ‑ справедливо заметил в 1838 г. даже такой «ультранорманист», как О.И.Сенковский, ‑ то очень трудно придумать благовидную причину, почему в сагах это имя не является почти на каждой странице. Если только другие народы давали им название руссов, то очень странно, что нордманны, покорив славянские земли, приняли имя, чуждое своему языку и себе, и основали империю под иностранным и, конечно, обидным для себя прозвищем!»[124].

В‑третьих, слово Ruotsi в отношении Швеции зафиксировано лишь применительно ко времени XVI‑XVII веков[125]. И потому, чтобы брать во внимание факт наименования Швеции Ruotsi и проводить между ним и названием «Русь» какие‑то связи, надо сначала доказать, а это, надлежит напомнить археологу‑«филологу» Петрухину, одно из непреложных правил исторической критики, что финны называли Швецию Ruotsi и в IX‑XI веков. К тому же название Rootsi‑Ruotsi распространялось, на что обращали внимание специалисты в 1900 и 1954 гг., не только на Швецию, но и на Ливонию. А задолго до них о том же самом говорил Ломоносов. И справедливость их слов подтверждает, например, факт наименования в папских буллах XII‑XIII вв. Ливонии «Руссией»: Климент III в 1188 г. утвердил епископство Икскюль «in Ruthenia»; Гонорий IV в 1224 г. вел речь о ливонских епископах, «надежно обосновавшихся в Руссии»; Урбан IV в 1264 г. считал восточную Летгалию лежащей «in regno Russiae»[126].

 

В 1859 г. В.И.Ламанский, указывая, что славяне познакомились со шведами не через финнов, а непосредственно, подчеркнул, что нет названия народа, происшедшего «от его рода занятий или промысла», и что если бы шведы слыли у себя под нарицательным именем гребцов, «то слово это непременно утратило бы свое прежнее значение и было бы заменено другим». Но в Швеции в XIII в. слово Rodsin ‑ гребцы имело значение нарицательное, и что «еще теперь по‑шведски гребец ‑ rodare». И весьма, разумеется, сомнительно, продолжал он далее, чтобы шведы в 839 г. перед императором Людовиком Благочестивым «на вопрос кто они? что за люди? и какого роду? стали бы отвечать Rodsin ‑ гребцы». К тому же это слово в IX в. было понятно каждому немцу (как оно понятно ему и сегодня), и Вертинские анналы не преминули бы перевести и объяснить его, «если бы Rhos было бы все одно, что Rodsin». И «если бы русь были Rodsin ‑ гребцы, ‑ задавался Ламанский уместным вопросом, ‑ стали бы немцы называть нас ругами?». К сказанному он с иронией добавил, что в пределах Карпатской Руси насчитывается «до 30 поселений, которые стоят в известном сродстве со шведскими Rodsin (гребцами). Вероятно, в подтверждение этого положения г. Куник указал на деревню Русин, в нынешней Галиции, которая может быть населена норманнами», непонятно каким образом обратившимися «в чистых русаков, которых еще в настоящее время легко поймет русский с Байкала».

 

Еще раньше, в 1820‑1830‑х гг. Г.А. Розенкампф отметил, что слова Ruotsi и Рослаген «не доказывают ни происхождения, ни отечества руссов». Rodslagen (т. е. корабельный стан), объяснял он, производно от rodhsi‑гребцы, причем буква d в произношении слова Rodslagen «почти не слышна», а затем ее вовсе выпустили, так что оно стало звучать как Roslagen. Вместе с тем Розенкампф обратил внимание на то, что в Упландском своде законов 1296 г. нет понятия Rodslagen, что термин rodhsi употребляется там в смысле профессии, а не в значении имени народа, и что в том же значении он используется в Земском уложении середины XIV в., составленном из областных сводов, и в уложении 1733 года. А из этого следует, что в XVIII в. термин rodhsi употреблялся в Швеции в профессиональном значении, следовательно, он никогда не употреблялся в значении племенного имени. После чего ученый заключил: вооруженные упландские гребцы‑«ротси» не могли сообщить «свое имя России». Не преминув при этом заметить, что «еще удивительнее, что Шлецер мог так ошибиться и принимать название военного ремесла за имя народа»[127] (Рослаген ‑ часть береговой полосы шведской области Упланда напротив Финского залива, от названия которой шведские норманисты XVII в. выводили имя Русь. За ними Шлецер считал, что из Рослагена образовались финское «Ruotsi» и славянская «Русь», и что оттуда вышли варяги‑русь).

В 2009 г. В.В.Мурашова на страницах журнала «Российская история» выступила со статьей, где ее раздражение автором настоящих строк усилено все теми же, что и в случаях с Клейном и Петрухиным, амбициями археолога‑норманиста: свою статью она снисходительно адресует «не археологам (которым и так ясна суть дела), а историкам». Хотя ее союзники ‑ раздражение и амбиции ‑ являются, как показывает даже бытовой опыт, никудышными помощниками, способными лишь скомпрометировать всякого, кто им доверится. Об уровне профессионализма исследователя говорит в первую очередь знание им историографии. Ибо это свидетельствует, насколько он глубоко вошел в тему, насколько он хорошо понимает проблемы, привлекающие внимание специалистов, насколько и почему последние расходятся в их решении и почему ими отринуты те или иные положения предшественников, т. е. насколько сам он ‑ слегка ли, или все же основательно, как то и подобает истинному ученому, ‑ берется за дело. К тому еще стоит добавить и его умение следовать правилу научной дискуссии, изложенному, например, Ломоносовым осенью 1749 г. в ходе полемики с Миллером: «ежели он прямым путем идет, то должно ему все противной стороны доводы на среду поставить и потом опровергнуть». И лишь затем привести свои доводы, а в конце, как водится, подвести итоги.

 

Но Мурашова, априори уверенная в том, что идет самым прямым путем, сразу же и от имени «научного сообщества» ‑ аргумент, в ее глазах, главный ‑ отнесла Фомина к «вне‑ или околонаучным кругам». Затем, желая блеснуть перед историками своей осведомленностью в вопросах противостояния «научного сообщества» и «околонаучных кругов», она с полным пониманием «сути дела» изрекает: «Споры были страстными, накал эмоций ‑ нешуточный. Особенно остро полемизировали во второй половине XVIII в. Например, Ломоносов в 1764 г. писал: "Каких же не было шумов, браней и почти драк! Миллер заелся со всеми профессорами, многих ругал и бесчестил словесно и письменно, на иных замахивался в собрании палкою и бил ею по столу конференцскому. И наконец у президента в доме поступил весьма грубо, а пуще всего асессора Теплова в глаза бесчестил"».

Но блеснуть ей удалось совершенно иным, т.к. во второй половине XVIII в. по варяжскому вопросу Ломоносов и Миллер ни «особенно остро», ни как‑то еще по другому не полемизировали. Потому что по данному вопросу они все сказали друг другу давно: в 1749‑1750 годах. Сама же «Краткая история о поведении Академической канцелярии в рассуждении ученых людей и дел с начала сего корпуса до нынешнего времени», написанная Ломоносовым за семь месяцев до смерти ‑ в августе 1764 г. ‑ и на которую в данном случае ссылается Мурашова, представляет собой, как видно из ее названия, исторический обзор деятельности Академии наук. И в ней, в соответствии с поставленными задачами, автор излагает историю Академии с момента ее основания, в том числе и события 1749‑1750 годов. И этот совсем уж кратенький рассказ о событиях четырнадцатилетней давности, о которых так много говорилось и говорится, что они известны и неисторикам, Мурашова принимает и выдает за фантомную острую полемику «второй половины XVIII в.».

 

Так, перо норманиста, представителя «научного сообщества», создало новую фальшивку и ввело ее в науку. Причем ссылка на этот документ дана ею не на прямую, хотя он и включен в десятый том «Полного собрания сочинений» Ломоносова, а посредством обращения к примечаниям к шестому тому Но именно в этом томе как раз очень подробно и очень обстоятельно освещена дискуссия 1749‑1750 гг. и все ее перипетии и приведены выдержки из многих источников, в том числе из сочинения Ломоносова 1764 г., которую цитирует Мурашова (хотя там подчеркнуто и это очень трудно не заметить, что она относится к последискуссионному времени). Конечно, во всех этих деталях, как и в самом многогранном историческом наследии Ломоносова, так с «ходу‑мимоходу» не разобраться, что и объясняет, но нисколько не прощает появление фальшивки Мурашовой.

Думается, тому есть еще одно объяснение ‑ это весьма отдаленное представление автора, заведующей Отдела археологических памятников Государственного исторического музея, об историографии вообще и историографии археологических изысканий в области русских древностей, в частности. Иначе как расценить ее отсылку на статью, в которой она рекомендует ознакомиться с последней, И.В.Кураева, в которой в 2001 г. были подведены лишь итоги изучения Гнёздовского курганного некрополя (где достойны внимания размышления, характеризующие собой все тот же упрощенный взгляд на суть варяго‑русского вопроса и споров вокруг него, и о чем шла речь в разговоре о Л.С. Клейне: что если археолог Д.А. Авдусин вначале выступал «с позиций непримиримого антинорманизма», полностью отрицая присутствие скандинавов среди погребенных, то затем, признав наличие некоторого числа норманских захоронений, проявлял антинорманизм «в более мягкой форме»), И Мурашову, то ли невнимательно прочитавшую статью Кураева, то ли не читавшую ее вовсе, ввел в заблуждение масштабный заголовок к ее скромным семи страницам ‑ «Историография варяжского вопроса», хотя к нему и дано скобочное пояснение: «по исследованиям погребений Гнёздова»[128]. К тому же историография данного вопроса неизмеримо богаче его археологической составляющей. А с нею, для расширения научного кругозора и для избежания изобретений псевдоисторических и псевдоисториографических фактов, археологу Мурашовой следовало бы обязательно ознакомиться. И внимательно почитать если уж не обзоры XIX в. (например, норманиста К.Н. Бестужева‑Рюмина и антинорманиста И.Е.Забелина), то хотя бы соответствующие работы классического норманиста В.А. Мошина, «советского антинорманиста» И.П. Шаскольского и даже «вненаучного» Фомина, перу которого принадлежат монографии и статьи по варяго‑русскому вопросу и его историографии[129].

 

Свое «опровержение» историка Фомина «блестяще» знающая «суть дела» археолог Мурашова строит на двух принципиально ошибочных тезисах, ставших основополагающими для археологов, занимающихся изучением варяго‑ русских древностей. Это, во‑первых, тезис о том, что «историки, опирающиеся в своих исследованиях на письменные источники, вынуждены пользоваться косвенными свидетельствами... ограничены прежде всего тем, что корпус письменных памятников давно известен и обнаружение новых источников, касающихся эпохи образования Древнерусского государства, маловероятно. Между тем источниковая база археологии в процессе регулярных полевых исследований, постоянно увеличивается». Во‑вторых, что «если отвлечься от свидетельств письменных источников и идеологической нагрузки и рассмотреть лишь мир вещественных источников, то получим картину, лишенную тенденциозности».

Первый тезис начал утверждаться советской науке в 1960‑х гг., когда признанный авторитет в области изучения Древней Руси и руководитель раскопок в Новгороде А.В. Арциховский провозгласил и в 1962 г. в Риме на международном конгрессе, и в 1966 г. в нашей печати, что «варяжский вопрос чем дальше, тем больше становится предметом ведения археологии.... Археологические материалы по этой теме уже многочисленны, и, что, самое главное, число их из года в год возрастает. Через несколько десятков лет мы будем иметь решения ряда связанных с варяжским вопросом загадок, которые сейчас представляются неразрешимыми». Одновременно с тем ученый перечеркнул возможности письменных источников в его разрешении, сказав, что для IX‑X вв. «они малочисленны, случайны и противоречивы».

В 1970 г. Л.С.Клейн, Г.С.Лебедев, В.А.Назаренко в вышерассмотренной статье также особо выделяли тот момент, что в исследовании сюжетов спора о варягах «археологические данные чрезвычайно важны, а при сугубой скупости письменных источников являются решающими. Кроме того, интенсивность многолетних штудий привела к тому, что имеющиеся письменные источники практически оказались исчерпанными, а перспективы их пополнения почти что равны нулю, тогда как археология непрерывно обогащается новыми важными фактами и за каждые три десятилетия удваивает количество своих источников». В 1971 г. историк И.П. Шаскольский повторил вслед и за Арциховским, и за своими оппонентами по «дискуссии» 1965 г., тем самым безоговорочно капитулируя от имени историков перед археологами, что если круг письменных источников исчерпан, то число археологических источников продолжает накапливаться[130].

 

Так, в нашей науке археологи были объявлены единственными монополистами в трактовке важнейшего вопроса русской истории, и в этой трактовке последнее слово, по общему согласию, было узаконено только за ними. И культ непререкаемого мнения археологов‑норманистов (а этот культ усиливался еще ошибочным представлением об их прямом вхождении в прошлое, по причине чего они якобы его доподлинно воспроизводят) был создан тогда, когда письменных источников по варяго‑русской проблеме вполне достаточно для ее решения, более того, их число в последнее время довольно значительно увеличилось (взять хотя бы подборку А.Г. Кузьмина «Сведения иностранных источников о руси и ругах» 1986 г.[131]), и они, как о том шла речь в первой части, четко указывают на славянский язык варягов и руси и на их выход именно с Южной Балтики. Наверное, по этой как раз причине Мурашова и предлагает «отвлечься» от их свидетельств.

А о неправомерности абсолютизации археологических данных, приведшей либо к скептической оценке показаний письменных источников, либо к их прямому игнорированию, говорит тот факт, что за прошедшие десятилетия после произнесения Арциховским, как их высокопарно охарактеризовал в 1997 г. А.А. Хлевов, «провидческих и пророческих»[132], слов, археологи, специализирующиеся по «варяжской» тематике, ничего принципиального не разрешили, а лишь еще больше увязли в мнимонорманских древностях и в своих фантастических рассуждениях о скандинавах, якобы массово бывавших на Руси, и потянули в это болото всю науку И не могла разрешить потому, что, как верно поставил еще в 1872 г. Д.И. Иловайский неутешительный диагноз, «наша археологическая наука, положась на выводы историков норманистов, шла доселе тем же ложным путем при объяснении многих древностей. Если некоторые предметы, отрытые в русской почве, походят на предметы, найденные в Дании или Швеции, то для наших памятников объяснение уже готово: это норманское влияние»[133].

 

Тем же ложным путем она идет и сейчас, но уже впереди истории, безоглядно полагающейся на выводы археологов‑норманистов. В то же болото науку тянут и крайности второго тезиса, авторство которого принадлежит Л.С. Клейну: задача археологии, как отдельной от истории науки, заключается в систематизации и классификации материала археологических источников и не должна включать никакой «исторической» интерпретации. Как он поясняет последнее свое положение, «в России археология была "оккупирована" историей, [а через нее ‑ марксистской доктриной и советской политикой]» и «мое начальное намерение вывести археологию из истории коренилось в необходимости освободить ее от скованности цепями исторического материализма»[134].

Действительно, в советское время многие «измы» сковывали развитие исторической мысли или направляли ее по ложному пути: и исторический материализм, и научный коммунизм, а в варяжском вопросе еще и «советский антинорманизм». И от них, несомненно, следует избавляться. Но Клейн, отделяя археологию от истории, противопоставил их друг другу (выплеснул, что называется, с водой ребенка). К чему приводит такое противоестественное противопоставление, хорошо видно на примере статьи Ю.Э.Жарнова 1991 г. «Женские скандинавские погребения в Гнёздове», заслужившей высокую похвалу упомянутого И.В.Кураева: «Оперирование исключительно археологическими источниками и отказ от привнесения историзма в археологические исследования особо выделяют Ю. Жарнова в числе прочих, посвященных гнёздовскому некрополю». А перед этим он отметил более конкретные заслуги исследователя: «Характерными элементами скандинавской культурной традиции были признаны скорлупообразные фибулы, сочетающиеся в кремациях с железными гривнами и такими чертами погребального ритуала, как "сожжение в ладье" и "порча оружия", а в курганах с трупоположениями в качестве скандинавской традиции были выделены погребальные камеры». То есть все то, что давно и беспричинно приписывается только одним скандинавам, и на основании чего Т. Арне также давно определил Гнёздово в качестве «норманской торговой фактории» («норманской колонии»).

 

Сам же высший шик ‑ «оперирование исключительно археологическими источниками и отказ от привнесения историзма в археологические исследования» ‑ Жарнов продемонстрировал предельно просто. Беря во внимание вышеперечисленные «характерные элементы скандинавской культурной традиции», он, исходя из ложной посылки, что женские скандинавские украшения не были предметом международной торговли, особенно абсолютизировал элементы скандинавского костюма, который якобы играл «особую этносоциальную роль». А из них в первую очередь фибулы, которые, по его заверениям, представляют собой «надежный индикатор норманского присутствия в славянской среде вообще и в Гнёздове в частности», «специфическую деталь скандинавского женского костюма». При этом в каждом случае видя за ними захоронение скандинавской женщины. Да еще к традиционным, по его словам, индикаторам скандинавских погребений добавив «такой признак, как "плоская" форма насыпи кургана», что «достаточно выразительный североевропейский оттенок придают погребениям... набор стеклянных шашек (13 экз.) и деревянная игральная доска... По‑видимому, к возможным признакам мужских скандинавских погребений следует отнести и такой вид парадной одежды, как кафтан с большим числом пуговиц‑застежек» и др.

 

Оспорив мнения археологов, например, И.В.Дубова, отрицавшего этноопределяющую возможность фибул, Жарнов резюмировал, что этот ученый руководствовался не стремлением к объективности, а, скорее, желанием «не прослыть норманистом», ибо, а здесь были приведены слова последнего, «имея большое количество скандинавских женских погребений, надо, видимо, говорить об организованном массовом переселении». «Излишне осторожным» и «абстрактным» он охарактеризовал и мнение норвежской исследовательницы А. Стальсберг, полагавшей, что славянки «могли использовать одну фибулу, поэтому в славянском окружении можно признать скандинавкой женщину, погребенную с парой фибул». Не принял Жарнов и ее предложение о возможности погребения нескандинавок «с наборами скандинавских вещей». После чего он, констатируя «фактически полное отсутствие критериев для вычленения погребений скандинавов‑мужчин», а отсюда незначительное число мужских погребений в Гнёздове по обряду трупосожжения, условно относимых к скандинавским, и вместе с тем очень значительную долю так называемых «норманских» комплексов, выделяемых «в основном по деталям женского племенного костюма (одиночные женские погребения, погребения мужчин и женщин, большая часть погребений взрослого и ребенка)», ввел «правомерный вариант количественного анализа скандинавских погребальных комплексов на основе лишь женских погребений».

 

Результат, естественно, не замедлил себя ждать, и число погребений скандинавок резко подскочило: они составили от 40% (в 126 курганах с инсгумациями) до 50% (в 206 комплексах с трупосожжением) от «общего числа выделенных одиночных погребений женщин». Но Жарнов на этом результате не остановился и также «правомерно» его удвоил: учитывая приблизительное равное количество мужчин и женщин в гнёздовском населении «и считая, что выявленная тенденция разделения погребений женщин по этническому признаку адекватно отражает общую этническую ситуацию в Гнёздове, следует признать, что скандинавам принадлежит не менее четверти гнёздовских погребений» из 1000 на тот момент раскопанных курганов (многолетний исследователь Гнёздова Д.А. Авдусин, проявляя «антинорманизм» в «мягкой форме», таковыми считал около 60). Отмечая, что скандинавы жили постоянно в Гнёздове, на что, мол‑де, указывает значительное число женских погребений, а также погребений взрослых и детей, Жарнов подчеркнул, что около половины захоронений конца IX ‑ первой половины X в. принадлежит норманнам, представлявшим собой знать, социальную верхушку поселения[135].

 

И вот эти немудреные «правомерные» выводы Мурашова в 1997 г. прокомментировала с нескрываемым восторгом (вот что значит быть своим и уметь писать «картину, лишенную тенденциозности»): «При самых осторожных прикидках, исследователями подсчитано, что не менее четверти населения Гнёздова составляли выходцы из Скандинавии (!)»[136]. Не трудно вообразить, какая радость охватит ее, если в ход пойдут уже не «самые осторожные прикидки», и когда по принципу Жарнова будут относить к скандинавским и другие, еще не обследованные захоронения, которых осталось то ли около 2000, то ли 5000, то ли около 3000 (Д.А. Авдусин в 1977 и 1983 гг. отмечал, что Гнёздовский могильный комплекс насчитывает около 3 тысяч насыпей, А.Н. Кирпичников, И.В.Дубов, Г.С.Лебедев в 1986 г., что он насчитывает до 6000 насыпей, а Ю.Э. Жарнов в 2001 г. говорил «о не менее 4000 насыпей»[137]). Несомненно, что «четверть» скандинавов увеличится до куда большего объема (как в свое время «полчища скандинавов» А.А. Шахматова выросли в «несметные полчища»). Но стоит заметить, что Жарнов все же говорит о «четверти гнёздовских погребений», а не «четверти населения Гнёздова», как это уже преподносит Мурашова (вероятно, из‑за неведения, что число насыпей в некрополе в несколько раз больше числа изученных захоронений).

 

А чтобы очередная фальшивка накрепко закрепилась в сознании специалистов, она в 1998 г. вновь повторила, что «в соответствии с реконструкциями, сделанными Ю.Э.Жарновым, население древнескандинавского происхождения в Гнёздове должно было составлять не менее одной четверти»[138]. И никто из этих специалистов не поставил под сомнение явно произвольную систему подсчета Жарнова. Более того, Клейн в 2009 г. его статью отнес к числу тех, что археологически фиксируют раннее присутствие норманнов на Руси, и назвал ее в одном ряду со статьей 1970 г., написанной им совместно с Лебедевым и Назаренко: «нами предъявлены списки памятников и карты, распределенные по векам, начиная с IX»[139]. Никто из них не поставил под сомнение и принцип исчисления Мурашовой, согласно которому 1/24 (если от 6000 насыпей), 1/16 (если от 4000) или 1/12 (если от 3000) часть гнёздовских покойников (или на треть меньше от каждой части, т.к. на долю исследованных приходится, констатировал В.В.Седов в 1982 г., «более 35%» пустых курганов, хотя в них изредка встречаются «фрагменты керамики или отдельные вещи»[140]) чудесным образом превратилась в «четверть населения Гнёздова» (даже как‑то странно, что она упустила прекрасный случай эту «четверть населения» увеличить ровно вдвое, ибо, как считает Жарнов, «около половины захоронений конца IX ‑ первой половины X в. принадлежит норманнам, представлявшим собой знать, социальную верхушку поселения»).


Дата добавления: 2015-09-04; просмотров: 49 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Петрухин и Мурашова как специалисты по творчеству Ломоносова и варяго‑русскому вопросу 1 страница| Петрухин и Мурашова как специалисты по творчеству Ломоносова и варяго‑русскому вопросу 3 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.013 сек.)