Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Ребята! 18 страница. Пико приходил каждое утро, и мы рассчитывались с ним

Ребята! 7 страница | Ребята! 8 страница | Ребята! 9 страница | Ребята! 10 страница | Ребята! 11 страница | Ребята! 12 страница | Ребята! 13 страница | Ребята! 14 страница | Ребята! 15 страница | Ребята! 16 страница |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

Пико приходил каждое утро, и мы рассчитывались с ним. Касса, как правило – около двух тысяч марок. Тысяча – чистая прибыль Пико. Мы же получали наши полтора грамма. И Пико здесь почти никак не рисковал, если мы его не сдадим, конечно…

Но тут Пико заранее принял меры. Он пригрозил, что если нас схватят, и мы скажем полиции хоть слово, то нам конец. Его товарищи на Потсдамер‑штрассе разделаются с нами. От них не ускользнёшь и в тюрьме! У них везде свои люди! Он угрожал нам своими сутенёрами и на тот случай, если мы захотим крутить динамо при расчёте. И причин не верить ему не было. Я очень боялась сутенёров. С тех пор, как они замучили Бабси.

А Детлеф словно не хотел видеть, что Пико использует нас. Он говорил: «Чего ты хочешь? Самое главное, что тебе не надо работать! Я же не хочу, чтобы ты отсасывала! Да и у меня тоже нет ну никакого желания обрабатывать вонючих фраеров! Так чего же ты хочешь?» Большинство уличных дилеров работали так же, как и мы. У них никогда не было столько денег, чтобы купить сразу десять грамм. Кроме того, у них не было связей.

Как мы могли выйти на сутенёров с Потсдамер‑плац? Более того, уличным дилерам, которые и сами были зависимы, приходилось ещё нанимать посредника и платить тому натурой. В общем, именно такая мелочь вроде нас рано или поздно садилась за решётку… На типов уровня Пико полиция уже не выходила. А тем ничего не стоило найти нового уличного дилера. Каждый нарк готов торговать за две дозы в день.

Торговля у теплицы через некоторое время стала чересчур горячей, там постоянно слонялись мусора. Такого стресса я не выносила, и тогда мы организовали торговлю по‑новому. Я агитировала у теплицы, а Детлеф болтался в это время у вокзала Штеглиц. Если у меня был покупатель, я отсылала его к Детлефу.

Когда Детлеф в следующий раз появился с героином у теплицы, рядом с ним внезапно притормозила машина, и водитель спросил, как попасть на Цоо. Детлеф пересрался и побежал. Героин он выкинул где‑то в кустах.

Мы встретились, и он сказал, что тип, который спрашивал, где тут Цоо, был точно из полиции. Потому что только идиот не знает, где Цоо…

Это было плохо. Теперь мы видели в каждой машине, в каждом типе, который шатался по Кудамм, полицейского. Мы так и не отважились искать героин, который сбросил Детлеф. Думали, что полицаи уже в засаде, только и ждут нашего появления в поисках утерянного товара.

Мы пошли в афинский гриль держать совет. Рассчитываться с Пико было нечем…

Было только двести марок. Героина не было. Да он всё равно не поверил бы этой истории… Мне в голову пришла идея рассказать ему, что нас кинули черножопые.

Отняли у нас все деньги и весь порошок, да! Я сказала: «Всё равно у нас будет шумная вечеринка с Пико! Мы можем, конечно, отдать ему эти двести марок. Но это же свинство, что мы не получаем ни копейки, а эта свинья зарабатывает на нас тысячу в день! А мне надо что‑то из одежды купить всё‑таки! У меня вообще нет тёплых вещей. Я же не могу всю зиму проходить в халате, в котором ещё из больницы сбежала!» Ясно: мы не были рождены для торговли, а Детлеф всё никак не хотел этого понять! Но всё‑таки и ему стало ясно, что разницы нет, сдадим мы Пико двести марок или вообще ничего.

Следующим утром мы гуляли на барахолке. Если мне нравилась какая‑то тряпка, то её сначала примеривал Детлеф, а потом я. Мы покупали только то, что подходило обоим – чтобы можно было иногда меняться. Я, в конце концов, купила себе кроличью куртку, в которой Детлеф выглядел очень мило. Мы купили себе ещё духи, и часы с музыкой. Деньги ушли не все, потому что бессмысленные вещи мы покупать не хотели. Остаток припрятали.

Только мы вошли в квартиру Рольфа, как следом ввалился Пико. Детлеф сказал, что он ещё не вмазался, и что ему надо бы вмазаться, прежде чем он будет способен рассчитываться. Это было, конечно, неправдой, потому что мы вмазались, едва только встав с кровати! Детлеф просто боялся…

Пико сказал «окей» и начал листать какой‑то роман. Детлеф приготовил себе четверть. Двинул. И тут же вырубился, не вытащив даже иглы из руки.

Я подумала: неудивительно, что он отвалился – он же имел уже четверть внутри. Я вытащила шприц из руки, потому что мне такой беспорядок не нравился. Кровь стекала в иглу – так её никогда не вычистишь. Это же была наша последняя машина!

Я протёрла его руку ваткой, смоченной в водке, и – не почувствовала жизни. Подняла его руку, и она тотчас вяло опустилась. Я потрясла Детлефа, чтобы он очнулся. Он только чуть съехал с кресла. О боже, так‑так! Лицо серое, губы посинели… Что это?!

Расстегнула рубашку, чтобы нащупать сердце. Сердце не билось!

В трусах и майке я выбежала на площадку. Пико сзади: «Не делай ерунды!» Позвонила пенсионерке напротив и сказала, что мне срочно нужно позвонить в полицию. Лихорадочно набрала номер и крикнула: «Мой друг не дышит! У него передоз!» Я уже давала адрес, но тут вбежал Пико и заорал: «Прекрати, он уже встал!» Я сказала полицаям: «Ага, спасибо, не надо приезжать – ложная тревога!» И повесила трубку.

Детлеф лежал на спине, глаза открыты. Пико спросил, что я там брякнула о наркотиках и дала ли им адрес. Я сказала: «Да нет, в общем‑то, не так прямо. Я думаю, они даже не просекли, в чём дело…» Пико совершенно взбеленился и сказал: «Да ты глупая истеричная корова!» Как сумасшедший бросился он на Детлефа, надавал ему пощёчин и сказал, что Детлеф срочно должен встать. Я сказала, что Детлеф должен, наверное, сначала отдышаться!

Он заорал: «Заткни пасть, корова, и принеси мне воды!» Когда я вернулась из кухни, Детлеф был уже на ногах, и Пико говорил ему что‑то. Я была страшно счастлива, что Детлеф снова был жив, и хотела его обнять, но Детлеф отодвинул меня. Пико плеснул ему в лицо воды и сказал: «Пойдём, парень, нам надо сейчас идти!» У Детлефа лицо было ещё совершенно серым, и он едва держался на ногах. Я сказала ему, что он должен прилечь. Пико: «Заткнись!» И Детлеф сказал: «Нет у меня времени теперь!» Пико поддерживал Детлефа, и они вдвоём вышли из квартиры.

Я уже вообще ничего не понимала. Меня просто трясло. Ведь я думала, что Детлеф умер! Я легла на кровать и почему‑то стала читать, наконец, этот роман. Тут позвонили. Я выглянула в глазок. У двери стояла полиция.

У меня сердце замерло от страха, но вместо того чтобы тихо свалить через окно, я открыла дверь. Сказала, что да, это я звонила. Квартира принадлежит голубому, который сейчас в отъезде. И сегодня с утра приходили какие‑то два парня, кололись, потом одни из них упал, и я позвонила в полицию.

Полицаи хотели знать, как звали парней и как они выглядели. Я им что‑то наговорила. Попросили документы. Небольшая заминка, они позвонили в управление и сказали потом: «Ну, пойдём с нами, ты в розыске!» Полицаи были хорошо воспитаны. Позволили взять с собой два романа ужасов и написать письмо Детлефу. Я написала: «Дорогой Детлеф, меня повязали. Скоро напишу. Куча поцелуев. Твоя Кристина». Записку прилепила на дверь.

Сначала меня отвезли в участок на Фридрих‑штрассе, а потом – в приёмникраспределитель, где заперли в клетку, как в настоящем вестерне. Вместо стен – железные прутья. Дверь тяжело захлопнулась как в «Шерифе Додж‑сити», и замок гремел. Я стояла, руки сквозь прутья, и была немного подавлена. Постояла, потом легла на нары и заснула – наширялась всё‑таки неплохо… Мне принесли сосуд для анализов и к нему подстилочку, чтобы я не обоссала всё вокруг. Все, кто проходил мимо, могли отлично видеть, как я писаю. Весь день мне не давали ни пить, ни есть.

Вечером пришла мама. Проследовала мимо клетки, даже не взглянув на меня. С полицаями ей, видишь ли, интереснее было говорить! Клетку отперли, мама как чужой сказала мне «добрый вечер», и крепко схватила меня под локоть. В машине уже ждал Клаус, мамин друг. Мама затолкала меня на заднее сидение и сама села рядом. Молчали. Клаус, видимо, сбился с пути, и мы пересекали Берлин поперёк. Я подумала: «Совсем спятили, не могут найти дорогу в Кройцберг!»

 

* * *

 

Мы остановились у заправки, я сказала маме, что голодна, и попросила купить мне три «Баунти». Она вылезла и купила мне три «Баунти».

После второго «Баунти» мне стало плохо. Клаусу пришлось остановиться, чтобы я могла проблеваться. Мы гнали по северному автобану, и мне стало ясно, что в Кройцберг мы сегодня явно не попадём. Я думала, что меня везут в интернат – ну, оттуда я быстро сольюсь… Увидела табличку «Аэропорт Тегель» и подумала: «А – тебя хотят выкинуть из Берлина! Круто…» Мы вылезли в аэропорту. Мама сразу схватилась за меня обеими руками. Второй раз за наше свидание я открыла рот и, озвучивая каждое слово, сказала: «А не могла бы ты меня отпустить сейчас. Пожалуйста!» Она меня отпустила, но держалась буквально в сантиметре. Клаус шёл в арьергарде, тоже весь начеку. Я безвольно перебирала ногами. Что они делают? Со мной уже нечего не сделать! Я потерянный человек! Регистрация на Гамбург, и я в последний раз оглянулась, нет ли возможности бежать. Возможность была – сил не было…

Гамбург – это конечно жестко! Там, в деревне, в пятидесяти километрах от города, жили мои бабушка, тётя, дядя и кузина. Последние обыватели в моих глазах. Дом в таком порядке, что это чистый ад! Ни пылинки! Я могла часами бегать босиком, и вечером мои ноги были такими же чистыми.

В самолёте я притворялась, будто читаю свой роман, и действительно – одолела пару страниц. Мама была нема, как рыба. Она так и не сказала мне, что тут происходит…

Когда стюардесса понадеялась, что мы приятно полетали, я заметила, что мама плачет. И тут она начала говорить, быстро‑быстро. Она хочет мне только лучшего.

Недавно ей приснилось, что я лежу мёртвая в туалете – ноги перекручены и вся в крови. Убита каким‑то дилером, и её вызвали опознать труп…

Я всегда верила, что у мамы есть парапсихологические способности. Когда она говорила: «Ребёнок, останься дома, у меня плохие предчувствия!» – то меня или прихватывали в облаве, или обували с ширевом, или ещё какой‑то террор случался. Я вспомнила Пико и его друзей‑сутенёров. Что ж, может быть, мама спасла мне жизнь…

Я перестала думать. После неудачной попытки самоубийства я вообще не хотела думать, думать было противно…

В аэропорту Гамбурга мы с моей тётей, встречавшей нас, зашли в ресторан. Мама улетала следующим рейсом. Я заказала себе «Флорида‑Бой», так в этой говёной лавочке его не было! Я подумала, что за дыра этот Гамбург, если у них нет даже «Флорида‑Бой»! Решила вообще ничего не пить, хотя меня и долбил зверский сушняк…

Мама и тётка говорили обо мне. В какие‑то полчаса они расписали всю мою будущую жизнь. Я пойду в школу, найду новых друзей, получу образование, и вернусь в Берлин. Всё было так просто. На прощание мама снова всхлипнула. Я сдержалась. Это было 13 ноября 1977 года.

Мама Кристины:

Весь этот день я пыталась сохранять спокойствие, – чего бы мне это ни стоило, – но на обратном пути в Берлин не выдержала и от перенапряжения последних недель разревелась как девочка. От слёз на душе полегчало… Мне было и грустно и радостно. Грустно, потому что пришлось отдать Кристину. Радостно, потому что я всё‑таки вырвала её – почти из рук смерти…

Наконец‑то я была уверена, что поступаю правильно. После неудачи в «Наркононе» мне стало ясно, что у Кристины есть только один шанс выжить – там, где нет героина. Пока Кристина жила у отца, я имела возможность немного передохнуть и подумать. Именно тогда я поняла, что Кристина пропадёт в Берлине, что бы мы ни делали. Правда, мой муж уверял меня постоянно, что Кристина чиста, но этим, конечно, и не пахло! Я не думаю, что можно так бояться, как я боялась за жизнь Кристины! Но после смерти её подруги Бабси у меня в жизни не было ни одной спокойной минуты, и я хотела немедленно отправить Кристину к родственникам в Западную Германию. Отец не позволил… За то время, когда Кристина жила у него, он успел выбить себе право самостоятельно определять её место жительства. Все мои слова были как о стену горохом… Он не понимал – может быть, потому что моего опыта у него ещё не было, может, просто не хотел признавать поражение…

В это время я получила готовящееся обвинительное заключение против Кристины. Дело в связи с незаконным оборотом наркотиков. Фрау Шипке из полиции подготовила меня к этому и в утешение сказала мне, что я не должна винить себя за Кристину. «Кто колется, тот колется, – сказала она. – Каждый решает сам». Она знала много наркоманов из хороших семей, которые вот так же должны были предстать перед судом. «Не стоит себя терзать!» – сказала она.

Но мне показалось просто подлым, что в качестве доказательства приводился тот чек героина, который я однажды нашла в её комнате. Найдя его в своё время, я в волнении позвонила фрау Шипке. Я и не подозревала, что моя находка будет использована против Кристины, когда фрау Шипке лицемерно предложила мне отправить его на экспертизу. «Не указывайте отправителя на конверте, – сказала она. – Тогда ничего нельзя будет доказать».

Да вообще, мне казалось чудовищной глупостью, что молодых людей судят за их болезненное пристрастие к наркотикам. Кристина никому ничего не сделала. Она вредила только самой себе. Почему же она должна отвечать за это перед судом? Не говоря уже о том, что, как известно, тюрьма ещё ни одного наркомана не вылечила…

И этот приближающийся суд был для меня ещё одной причиной скорее вывезти Кристину. Вдруг во мне проснулось всё мужество и решительность. Я пошла в комиссию по опекунству и обрисовала им ситуацию во всех подробностях. Это было первое заведение, где меня внимательно выслушали. Ответственный социальный работник господин Тилльман тоже склонялся к мнению, что Кристине лучше уехать на Запад. Он обещал постараться и найти для Кристины место в клинике, потому что неясно было, как скоро я получу право определять место жительства Кристины.

В то же время, согласие на терапию было бы проще выбить у моего супруга. Это были не пустые слова. Я чувствовала, как затронула господина Тилльмана наша ситуация.

Вскоре после разговора с господином Тилльманом, Кристина неожиданно появилась перед моей дверью. Она шла как раз из консультации. Была совершенно накачана героином, говорила о самоубийстве. Я успокоила её кое‑как, и уложила в кровать. Затем сразу же позвонила господину Тилльману. Через полчаса он был у нас. Вместе с Кристиной мы разработали подробный план. Она должна пережить абстинентный синдром в нервной клинике, и, в конце концов, отправиться в терапевтическую общину. Место было обещано в консультации. Кроме того, господин Тилльман сам связывался с общиной по поводу Кристины.

Кристина с готовностью согласилась на наше предложение. Господин Тилльман мигом организовал всё необходимое. Мы получили направление к психиатру, который мог бы направить Кристину в клинику. Потом господин Тилльман поехал к отцу Кристины и давил на него, пока тот не согласился отпустить Кристину в клинику.

Через две недели Кристину перевели в больницу «Рудольф Виршов», чтобы прооперировать грибок. Я исходила из того, что её – больную наркоманией, доставят в больницу под строгим контролем с «Ранчо Бонни», и понаблюдают за ней там. Но нет – они умудрились упустить её! Им было всё равно, и Кристина беспрепятственно вышла из больницы.

Я пришла в отчаяние из‑за такого разгильдяйства, тем более, что теперь весь наш план сорвался.

Больше у меня не оставалось веры в чиновников. Я сказала себе: только ты одна можешь помочь своему ребёнку и себе! Господин Тилльман пытался придать мне мужества. Ему одному я доверяла.

К счастью, Кристина не долго отсутствовала. На следующий вечер она уже плакала у меня. Ой, ой, ей так жаль, но она опять вмазалась… Я не ругала её. Зла на неё не было. Да и раньше‑то я срывала свой гнев на ней только от отчаяния, что не могу ей помочь. Сейчас, когда она пришла ко мне, я обняла её, и мы спокойно поговорили.

Кристина хотела продолжать план, выработанный нами, до конца. Я сказала, хорошо, давай! Но дала ей понять, что если она ещё раз хоть на шаг отойдёт от него, то навсегда отправится в Западную Германию. Она приняла это близко к сердцу и поклялась мне ни на йоту не отклоняться от договора.

В эти дни она регулярно посещала консультацию. Она действительно старалась получить это место! Иногда часами ждала своей очереди. Дома она засаживалась за стол и писала автобиографию для клиники.

Казалось, что всё идет неплохо. С местом было фактически решено. Община была готова её принять, и мы думали, что Рождество она встретит у них – было уже начало ноября…

Её отец, наконец‑то, убедился в безуспешности своих потуг, и больше не мешал нам. Удача была так близко… Но тут, как назло, Кристина второй раз заболела желтухой. Ночью температура поднялась почти до сорока одного градуса. Утром я отвезла её в клинику «Штеглиц». Кристина была жёлтой как лимон, почти не могла ходить и падала на ходу. Врач после обследования сказал, что у неё стаз печени из‑за наркотиков. К сожалению, они не могли её оставить у себя, потому что у них нет изолированных боксов. Это было неправда. Я специально наводила справки: в клинике «Штеглиц» есть изолированная палата на двадцать пять коек. Просто они не хотели видеть наркоманов в своей замечательной больнице. Всё‑таки, они направили нас в больницу «Рудольф Виршов», и следующим утром мы должны были быть там.

В два дня желтизна вроде сошла. Она снова была резвой и живой, радовалась, что будет лечиться. Её опекун из консультации в Техническом Университете даже навещал её в больнице. Объединенными усилиями мы старались всячески поддержать её. Я была обнадежена, как никогда раньше…

До того дня, когда к Кристине прорвалась её подруга Стелла… Хотя я настоятельно просила сестёр без меня не пускать к Кристине никого, кроме работников консультации.

Впрочем, я тоже совершила ошибку. Как‑то раз взяла с собой Детлефа. Кристина так хотела его видеть, а Детлефа как раз только что условно‑досрочно выпустили из тюрьмы. И сейчас он где‑то раздобыл себе место в клинике. Я просто не могла не позволить им увидеться. Они были так привязаны друг к другу! И я думала, что это придаст им решимости, если они будут знать, что другой тоже ложится в клинику. И как я только могла быть такой наивной?

Кристина умудрялась сматываться из больницы на целый день, и когда я после работы приходила навестить её, она уже успевала вернуться. Я видела, что она чем‑то кололась. То, что она колется – это одно не испугало бы меня больше. Но когда она стала рассказывать, что просто ела спагетти у Цоо, когда она снова начала лгать – у меня подогнулись ноги. Я спросила у сестёр, нельзя ли мне ночевать в больнице. Кровать бы я оплатила. Они сказали, что это, к сожалению, невозможно, но они будут присматривать за ней. Через три дня, когда я вновь пришла навестить Кристину, навстречу мне вышла сестра и сказала: «Вашей дочери нет!» «Да? А можно узнать, где она?», – спросила я.

Этого мы не знаем. У неё было разрешение погулять в парке, вот она и убежала!

Невозможно описать, каково было у меня на душе! Дома я легла в гостиной рядом с телефоном. В полдвенадцатого вечера позвонили из больницы: Кристина вернулась. У них была такая точка зрения: ну, если она удирает, что ж можно с этим поделать? Это же её дело! У нас тут много наркоманов. Они все удирают!

Именно так мне и сказали на следующий день, когда я попыталась упрекнуть сестёр.

Врачиху это тоже не сильно волновало. Она мне объяснила, что никак не может повлиять на Кристину. Но если Кристина ещё раз нарушит режим, то её попросят из больницы. Исследование печени показало, что Кристина в лучшем случае доживёт лет этак до двадцати, если и дальше будет продолжать с наркотиками. Больше она ничего не могла сказать.

Следующим вечером опять позвонили из больницы и сказали, что Кристина снова убежала. Всю ночь я провела в кресле рядом с телефоном. Кристина исчезла на две недели в этот раз…

Первые два‑три дня мы вместе с моим другом ещё искали её. Обычный тур по дискотекам и вокзалам… Потом из больницы попросили забрать её вещи. Я пришла оттуда с сумкой, распаковала книги и другой хлам, и сказала себе: «Всё – с меня довольно! Так можно и до ручки дойти!» Я сказала себе: «Хорошо, если она не хочет по‑другому, то пусть будет так!» Я прекратила её искать. Я была просто поражена её поступком! Она должна ведь понимать, что и моё терпение не безгранично! Как долго я могла это всё выдерживать, вот вопрос!

Я объявила её в розыск в ближайшем участке полиции и дала им её фото. В какой‑нибудь облаве её схватят… И потом я сяду с ней в первый же самолёт и отвезу на Запад.

Прошло две недели, и утром в понедельник мне позвонили из участка на Фридрих‑штрассе. Полицейский у телефона был чрезвычайно мил, хотя Кристина и бушевала у них в участке. Я попросила их придержать Кристину. Сказала, что заберу её ближе к вечеру и – в самолёт.

Я заказала билеты. Туда и обратно для себя, только туда для Кристины. У меня кололо в сердце. Позвонила родственникам.

К полудню всё было улажено. Я взяла с собой Клауса. Подумала, что если Кристина будет сидеть между нами, то не сможет выпрыгнуть из машины.

Кристина не сказала мне ни слова… Я тоже. У меня не было настроения говорить с ней…

В аэропорту у меня тряслись колени, и сердце так и выпрыгивало из груди.

Кристина молчала. Она просто не замечала меня. До самого отлёта сидела молча в кресле, грызла ногти и читала роман. Бежать не пыталась…

Я вздохнула, только когда мы пристегнули ремни. Самолёт шёл на взлёт, и она смотрела в иллюминатор. Было уже темно. Я тихо сказала Кристине: «Всё – конец истории… Забудь о своём прошлом и забудь о наркотиках… Ты едешь к тёте Эвелин. И я надеюсь, что там ты начнешь новую жизнь…» Четыре дня меня ломало у тёти. Потом я встала, и вырядилась, как на парад.

Кроличья куртка и туфли на высоком каблуке снова превратили меня в заправскую игловую. Накрасилась и пошла в лес – гулять с тёткиной собакой. Каждое утро я наводила марафет, будто собиралась на точку, и шла в лес. Буксовала на высоченных каблуках в песке, каждые два метра спотыкалась о коряги и разбивала колени. Но когда моя бабушка решила купить мне, наконец, «туфли для ходьбы», я пришла в ужас при одном только слове «туфли для ходьбы».

Тётке было около тридцати, и с ней ещё можно было разговаривать. Конечно, не о тех проблемах, которые меня действительно беспокоили. О них я, впрочем, не хотела ни говорить, ни даже думать… Моя настоящая проблема называлась героин. Героин и всё, что с ним связано. Детлеф, сцена, Кудамм, ширяться, не думать, быть свободной… Я старалась не думать. О чём мне думать, собственно – о том, как свалить отсюда? Чёткого плана у меня не было. Я откладывала и отодвигала от себя этот вопрос. Просто думала: в один день ты свалишь и всё! Наверное, я просто не хотела бежать, я просто боялась того, что в последние два года понимала под свободой.

Моя тётя втиснула меня в «рамки», как она выразилась. Мне было пятнадцать лет, и домой я должна была являться ровно в полдесятого. Это в том случае, если меня вообще выпускали из дома… Такой ерунды я не помнила с двенадцати лет! Запреты бесили ужасно! Но – парадокс, я очень пунктуально придерживалась этих правил.

Накануне Рождества мы отправились в Гамбург за подарками. Кошмар начался прямо с раннего утра – мы ломанули в универмаги… Ужас! Часами толочься среди этого быдла, расхватывающего товары и роющегося в своих толстых бумажниках!

Бабушка, тётя, дядя и кузина – все беспрерывно натягивали и стаскивали с себя какието тряпки. Для тёти Хедвиг и для тёти Иды и для Йохана и ещё для кого‑то подарков так и не нашли… Дяде ещё загорелось купить подмётки для себя и что‑то для машины. О боже!

Моя маленькая бабушка так ловко шныряла по универмагам, что постоянно исчезала из виду. Начинались поиски. Иногда мы терялись все, и тогда я думала о побеге. Я знала, что в Гамбурге на Менкеберг‑штрассе есть точка. Мне нужно было только выбежать из универмага, и жизнь началась бы сначала. Но я так и не выбежала. Я не была уверена, что хочу выбежать… Хотя себе и говорила: «Прежде, чем ты станешь как все они, и будешь дуреть от универмагов, лучше уж издохнуть в каком‑нибудь туалете!» Я думаю, что если бы какой‑нибудь нарк подошёл ко мне и заговорил, я бы слилась, точно! Или нет, всё‑таки я не хотела! И поэтому сказала своим: «Я не вынесу этого, пожалуйста, давайте домой, и потом езжайте без меня!» Они на меня посмотрели как на дурочку… Рождественская распродажа была главным событием года для них!

Вечером мы не смогли найти нашу машину. Бегали с одной парковки на другую и не находили. Очень хорошо, подумала я, – мы неожиданно стали одной командой. Мы переругивались друг с другом, но у всех нас в конечном итоге была одна цель: найти эту проклятую машину! Я отличалась от других только тем, что мне всё происходящее казалось весьма забавным, и я постоянно смеялась, пока остальные все больше злились. Было достаточно морозно, и мы тряслись от холода. Только мне этот холод был нипочём – моё тело привыкло к вещам и похуже.

Тётка, в конце концов, как вкопанная остановилась у входа в «Карштадт» под горячим вентилятором и не хотела ступить и шагу. Дяде пришлось силой вытаскивать её оттуда. Наконец, мы нашли машину и повеселели. По дороге домой мне было очень хорошо. Я чувствовала себя в семье…

Я понемногу приспосабливалась. Путалась, правда, часто. Это было тяжело. Мне приходилось следить за каждым своим словом. Если, например, из меня вылетало слово «говно», то бабушка говорила: «Такой красивый ребёнок, и такое ужасное слово!» Потом разражалась дискуссия, и под конец у меня срывало крышу.

Пришло Рождество. Первый праздничный вечер за последние два года, который я провела у ёлки… Оба последние Рождества я встретила на сцене. Я не знала, радоваться ли мне или нет; постаралась, однако, взять себя в руки и показать, что рада подаркам. Я действительно им обрадовалась… Ещё никогда я не получала столько подарков. Внезапно я поймала себя на мысли, что подсчитываю, сколько всё это стоило, и перевожу в четверти…

На Рождество приехал мой отец. Как обычно, ему не сиделось дома, и мы пошли с ним на дискотеку. Я влила в себя шесть‑семь коктейлей, отрубилась у барной стойки, и мой отец очень обрадовался, что я становлюсь алкоголичкой. Тогда я сказала себе:

«Ну что ж, когда‑нибудь и ты привыкнешь к этим деревенским тинейджерам и к этому отстойному музону…» На следующий день отец улетел обратно в Берлин – вечером он должен был быть на хоккее. Когда‑то он успел стать хоккейным фаном…

После каникул я пошла в школу. В девятый класс гимназии. Очень боялась идти туда… Я же практически три года не училась! В последний год я провела в школе максимум пару месяцев, всё остальное время или болела или переламывалась или просто была занята. Но мне понравилось в школе… Класс как раз рисовал что‑то на пустой доске, и я присоединилась к ним. Мы рисовали красивые старые дома – как раз такие, где я буду жить с Детлефом, – а перед ними радостных людей. На улице стояла пальма, к которой был привязан верблюд. Сильная картина! Мы написали: «А под асфальтом – пляж!» Потом я обнаружила похожую картину в молодежном клубе. Только под ней стоял другой лозунг, типа: «Болтун – находка для врага». В клубе тон задавали интересующиеся политикой.

Я заметила, что деревенские ребята тоже не очень‑то счастливы. Хотя внешне многое было совсем иначе, чем в Берлине. В школе не было бунтов и всей этой берлинской нервотрёпки. Учителя пользовались авторитетом. Большинство ребят были прилежными учениками.

Я не хотела отставать, хотя оказалось, что мне многого не хватает. Я непременно хотела закончить школу. Я засела за домашние задания. Через три недели я уже достаточно хорошо прижилась в классе, и у меня появилось уверенность, я – справлюсь!

У нас как раз был урок кулинарии, когда меня вызвали к ректору. Он сидел за своим столом и нервно рылся в какой‑то папке. Я быстро запеленговала, что папка это ни что иное, как моё дело, которое только что пришло из Берлина… И я знала, что там было всё про меня… Управление по работе с молодёжью когда‑то полностью проинформировало мою берлинскую школу.

Ректор сначала покашлял, покашлял и потом сказал, что он, к своему сожалению, не может оставить меня в своей школе. Я не удовлетворяю её высоким требованиям.

Ректора, наверное, так взволновало моё дело, что меня выдернули прямо с урока… Не могли даже звонка дождаться…

Что я могла сказать? Я просто потеряла дар речи. Понятно, ректор хотел срочно от меня избавиться! Всё: вещи собраны, и уже на следующей перемене мне надо было доложиться ректору общей школы… Я была просто убита. Как невменяемая я пошла в общую школу и разрыдалась в кабинете директора. Он сказал, что всё не так ужасно.

Я должна засесть за зубрёжку и тогда я вполне смогу хорошо закончить школу у него.

Я вышла из кабинета и снова обрела равновесие. Мне не было себя жалко, совершенно ясно – пришло время платить по счетам… Мечты о новой жизни без героина – пустое. Другие ведь ничего не знали о моих мечтах, и судили меня за моё прошлое. Все – мама, тётка и этот ректор…

Другим человеком нельзя стать за пару дней. Моё тело и моя психика не изменялись. Печень постоянно напоминала о том, что я с ней наделала. И ведь нельзя было сказать, что у меня получалась новая жизнь… Я взрывалась из‑за каждой мелочи. Постоянно какая‑то ругня… Я не выдерживала никакого напряжения и спешки. Я знала, что если на меня ещё раз надавят – я сорвусь.


Дата добавления: 2015-09-05; просмотров: 24 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Ребята! 17 страница| Ребята! 19 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.02 сек.)