Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Кронштадт

Аннотация | Дмитрий Шидловский | Часть 1 | ТЕПЕРЬ НЕ ДО ШУТОК | ДИПЛОМАТ | ПЕРЕВОРОТ | НОВЫЙ ПЕРЕВОРОТ | ПОРАЖЕНИЕ | Эпизод 10 | ВЫСОКАЯ МИССИЯ |


Читайте также:
  1. БАТЮШКА О. ИОАНН КРОНШТАДТСКИЙ
  2. ИОАНН КРОНШТАДТСКИЙ
  3. Кронштадтский мятеж.
  4. Молитвенное воззвание ко Пресвятой Богородице, св. Иоанна Кронштадтского

 

Замок с лязгом щелкнул, и дверь камеры отворилась. Алексей поднялся с нар и встал по стойке «смирно». В камеру вошел капитан-лейтенант караульной службы, с кобурой и кортиком на ремне, и два матроса, вооруженные винтовками с примкнутыми штыками.

— Гражданин старший лейтенант, — произнес капитан-лейтенант, морщась явно от необходимости называть офицера «гражданин», — вас требует к себе адмирал.

— Есть, — отчеканил Алексей, сцепил руки за спиной и пошел к двери.

Офицер двинулся впереди, матросы последовали за арестантом.

Они шли по Кронштадту от здания гауптвахты к дому, который служил штабом и жильем командующему Кронштадтской базы адмиралу Оладьину. Слева от них из множества труб поднимался черный дым — в порту стояли под нарами боевые корабли. Ласковый теплый ветерок трепал кроны деревьев. Улица была почти безлюдна. Лишь в отдалении маршировал отряд матросов под командованием какого-то офицерика, да пара подвыпивших рабочих из доков примостилась на углу одного из домов.

«Первое сентября, — думал Алексей, — тысяча девятьсот семнадцатого года. Черт, все идет так же, как и в том мире. Николай Второй отрекся. Временное правительство, как и у нас, сначала возглавил князь Львов, теперь Керенский, мать его. Немцы в Риге. Двадцать девятого начнется Моонзундская операция. Последняя боевая операция русской армии в этой войне. Потом большевистский переворот и гражданская война, реки крови, советский семидесятилетний кошмар и в конце концов ослабление и фатальное отставание страны. Я — один из немногих, кто знает, что здесь произойдет, — должен это предотвратить. А как? Робкая попытка предупредить командира корабля о грядущих событиях закончилась недельной отсидкой в психбольнице. Спасибо еще, доктор, душка, списал все на психологический срыв после Готландского боя. Я достаточно обжился здесь, чтобы не вызывать подозрений, но ни на шаг не приблизился к главной цели. Три года. За это время я стал боевым офицером российского флота, прошел путь от курсанта через мичмана в старшие лейтенанты. Из мальчика-студента, попавшего в чужой мир, превратился в человека, которому эта реальность даже ближе той. Ну и что? Жестокий прокол. Сдали нервы. Что будет дальше? Наверняка разжалуют и пошлют на Моонзунд. Еще повоюем, пусть и матросом. А дальше — большевистский переворот. Если выживу, моя судьба… А тут никто ничего не знает. В моем мире Балтфлот был рассадником большевизма. Здесь он на восемьдесят процентов состоит из ингрийцев, парода, возникшего на невских землях из причудливого смешения русских, немцев и представителей других европейских народов, волею судеб заброшенных сюда. Все они не жалуют ни дом Романовых-Стюартов, ни Временное правительство. Их идеал — независимая демократическая республика, они больны ностальгией по ставшим легендарными временам средневековой Северороссии. Офицеры считают себя преданными имперским правительством при Цусиме. Здесь эта обида может стать базой для сопротивления большевикам. Но как ее поднять? Надо думать. Времени осталось мало».

Они подошли к небольшому двухэтажному дому, стоявшему на набережной, зашли, поднялись на второй этаж и остановились в приемной адмирала. Здесь за тремя столами сидели два мичмана и один лейтенант, занятые разбором каких-то бумаг, стояли несколько старших флотских офицеров, чего-то ожидавших. Караульный офицер подошел к столу одного из мичманов и доложил, что доставил арестанта по приказу командующего. Тот кивнул, встал и скрылся за дверью кабинета. Через минуту дверь снова открылась, и адъютант дал команду караулу ввести арестованного.

Теперь они стояли в кабинете адмирала Оладьина. Оклеенные темными обоями стены и зашторенные окна создавали жутковатое впечатление склепа. За массивным дубовым столом в свете электрической лампы сидел адмирал Анатолий Семенович Оладьин, командующий Кронштадтской военно-морской базой, высокий, грузный мужчина сорока восьми лет. Его лицо украшала известная всему флоту клиновидная бородка. В левой руке он сжимал курительную трубку. Алексей встал по стойке «смирно», конвойные стукнули прикладами об пол за его спиной, капитан-лейтенант, как на параде, шагнул вперед, приложил руку к козырьку и доложил:

— Гражданин адмирал, по вашему приказанию арестованный старший лейтенант Алексей Татищев доставлен.

Адмирал смерил вошедших сумрачным взглядом и произнес:

— Хорошо, оставьте нас.

Конвой щелкнул каблуками и удалился. Алексей стоял навытяжку перед адмиралом, а тот неспешно достал из горы бумаг картонную папку и молча начал просматривать ее содержимое. Длилось это минут пять, наконец адмирал проговорил:

— Блестящий послужной список. Двадцать один год, а уже старший лейтенант, дважды Георгиевский кавалер, герой Готландского боя. Со всех мест службы исключительно положительные отзывы. Притом все командиры отмечают безукоризненное следование уставам и нормам офицерской чести. Объясните мне, Татищев, что произошло. Откуда столь вопиющее нарушение устава и приказа верховного командования?

— Не сдержался, ваше высокопревосходительство, — отчеканил Алексей.

Оладьин поднял бровь. Использование отмененного старорежимного обращения явно не прошло мимо его внимания. Откинувшись на спинку стула, он произнес:

— Я охотно верю, Татищев, что два года назад у вас, девятнадцатилетнего молодого человека, до того в большом деле не бывавшего, сдали нервы после боя при Готланде. Возможно, я бы даже поверил в ваш срыв при виде саботажников и левацких агитаторов. Но вот одна интересная бумага в вашем деле. — Он снова открыл папку. — В июне шестнадцатого года вы стали чемпионом Хельсинкской военно-морской базы в офицерском соревновании по стрельбе из револьвера. Соревнование проходило в несколько туров, и ни разу, заметьте, ни разу у вас не сдали нервы и не дрогнула рука. Теперь вы хотите меня убедить, что, обнаружив в своем экипаже большевистских агитаторов, вы совершенно хладнокровно вступили с ними в дискуссию, перетянули большую часть экипажа на свою сторону, убедили матросов арестовать агитаторов, после чего вы сразу потеряли самоконтроль и лично расстреляли агитаторов на месте, прекрасно зная, что это исключительная прерогатива военно-полевых судов. Не верю я в такие помутнения, знаете ли.

Алексей стоял навытяжку, не произнося ни звука.

— Я жду ответа! — рявкнул адмирал.

— Во-первых, ваше высокопревосходительство, — ровным голосом начал Алексей, — флот — это не дискуссионный клуб. Я не собираюсь ежедневно дискутировать со всякой революционной сволочью. А к экипажу, где агитаторов расстреливают на месте, надеюсь, подобные господа на пушечный выстрел не подойдут. Во-вторых, в военно-полевых судах в последнее время развелось уж больно много либералов. А уничтожать этих подонков, с их антивоенной и антигосударственной пропагандой, почитаю долгом офицера.

— Что же, — протянул адмирал, — теперь вам самому придется изведать, насколько либеральны наши военно-полевые суды. Полагаю, разжалования вам не избежать. Но скажите, откуда у вас, человека молодого, что греха таить, принадлежащего к поколению, увлеченному идеями социализма, человека, которому за барышнями на Невском проспекте ухаживать пристало, а не за большевистскими агитаторами гоняться, вдруг такая ненависть к левакам и антивоенным партиям?

Алексей молчал. Адмирал, насупясь, смотрел на него. Наконец, когда адмирал уже явно устал ждать и явно намеревался что-то сказать, Алексей решился:

— Потому что я знаю, к чему это приведет, ваше высокопревосходительство.

— Откуда вы можете знать? — саркастически склонил голову набок адмирал.

— Потому что я не тот, за кого себя выдаю, — отчеканил Алексей. — Потому что я родился не в Варшаве в тысяча восемьсот девяносто шестом году, а в Петербурге, вернее, в Ленинграде, в тысяча девятьсот восемьдесят четвертом. И правил государством в тот момент генеральный секретарь коммунистической партии Константин Устинович Черненко.

— Извольте объясниться, — поднялся из-за стола, багровея, адмирал.

— Слушаюсь, — щелкнул каблуками Алексей.

 

* * *

 

Через два часа они еще сидели за совещательным столом в кабинете адмирала. Оладьин ослабил галстук и расстегнул ворот. Уже трижды он вызывал адъютанта, приказывая принести чай и бутерброды себе и арестованному и отменить какие-то совещания и доклады. А Алексей все рассказывал.

— …Как я уже сказал, ваше высокопревосходительство, все это произошло в ином мире, отличном от этого. Но события здесь, увы, идут тем же путем. Я должен еще сказать…

— Достаточно, — вдруг буркнул адмирал, до того прерывавший рассказчика лишь по исключительным причинам.

Он тяжело поднялся, с минуту постоял, будто размышляя о чем-то, и решительной походкой направился к сейфу, установленному в углу кабинета. Открыв дверцу и порывшись в его глубинах, извлек несколько листков бумаги, исписанных крупным каллиграфическим подчерком, запер сейф, вернулся к столу, протянул листки Алексею и произнес:

— Читайте, Татищев. Этот документ перешел по наследству от моего дальнего предка Александра Оладьина, жившего в шестнадцатом веке. Приближенного великого князя Николая, одного из тех, кто возвел на престол Карла Стюарта. Это копия документа, переведенная мной, в меру разумения, на современный язык.

Алексей кивнул и углубился в чтение: «Я, настоятель Святотроицкого Валаамского монастыря, архиерей Владимир, составил сей документ со слов барона Александра Оладьина, в тихвинском доме означенного барона, декабря, семнадцатого дня, одна тысяча пятьсот семьдесят пятого года. Барон Александр, ушедший от дел и поселившийся на покое в городе Тихвине, находясь в здравом уме и трезвой памяти, поведал и повелел записать мне следующее.

В годы службы при дворе Его Величества короля Североросского Карла Стюарта, благородному барону случилось встретиться с человеком, поведавшим, что он попал в этот мир из другого, подобного нашему, но год в том мире, когда сей муж покинул его, был две тысячи второй от Рождества Христова. И подобен тот мир был нашему, но не было там ни Ингрии, ни Северороссии, ни ордена Ингерманландского, а принадлежали земли сии от века Новгороду, а после царю Московскому. Поведал он, чтов его мире московская династия Рюриковичей пресеклась еще до истечения сего столетия, и после правления царя Бориса Годунова, Смутного времени и правления царя Василия Шуйского на троне Московском воцарилась династия Романовых. И воевала та династия с султанами Османскими, а после, с тысяча семисотого года, с королем Шведским. Во время той войны заложил Московский царь Петр Алексеевич Романов, прозванный Великим, город Санкт-Петербург, и провозгласил себя императором, а Русь империей. После же правил дом Романовых до века двадцатого. И была тогда Русь великой империей. И покорила Речь Посполитую, поделив ее с Пруссией и Австрией, и покорила Кавказ, и теснила турок на Балканах и народы Средней Азии, и твердой ногой встала на Дальнем Востоке. Но не ведала онасвободы, и был один самодержец в ней, хозяин земли Русской, а остальные при нем холопы. Только государь Александр Второй Романов освободил крестьян от крепости, но не было в империи и десятой доли тех свобод, что ведала Северороссия.

Когда же воцарился Николай, прозванный Вторым, ослабла монаршая власть. И была смута в тысяча девятьсот пятом году. И подавил государь смуту, но вынужден был дать уложение своим подданным, подобное уложению Великого Князя Андрея Ингрийского. Но не спасло это дома правящего. В годутысяча девятьсот четырнадцатом, когда вспыхнула страшная война, в которой Россия, Англия и Франция бились с германцами и османами, снова зашаталась монаршая власть. И отрекся государь Николай от престола в марте месяце тысяча девятьсот семнадцатого года. И воцарилась смута на российской земле. И в ноябре того же года страшный орден захватил власть. Именовались орденцы те большевиками. И хулили они Церковь и разоряли храмы. И воздвигли они гонения на дома благородные. И извергнут был сей орден на землю из самого ада, из чрева сатаны. И проповедовал тот орден не веру Христову, а капиталистское учение Маркса, антихриста бородатого. Руководил же орденом сиим некто Ленин, прозванный Ильич.

И была война на земле российской, где брат восставал на брата и сын на отца. И было разорение великое. И победили большевики. И покинули самые благородные да родовитые землю русскую. И умер Ленин Ильич. И восторжествовал подручный его Сталин Иосиф. И построил тот Иосиф империю страшную, сатанинскую. И закабалил он народ так, как не ведали холопы российские при царях. И карал сей Иосиф безжалостнее, чем царь Иван Московский, прозванный Грозным. От того многие мужи и жены казнены были безвинно, а иные в каторге сгнили. И несть числа без вины убиенным и умученным. И собрал Иосиф силу огромную. И напал на него кайзер Германский, именуемый Адольф Хитлер. И успех был сперва у кайзера, и дошел он до Волги, до Москвы и до Санкт-Петербурга, прозванного тогда Ленинградом. Но пересилил его Иосиф, и победил, и прогнал с земли своей, и завладел Берлином, и всею Пруссией, и Польшей, и Мадьярией, и Болгарией, и Румынией, и Сербией, и Черногорией, и Хорватией. И пало в той войне подданных Иосифа двадцать миллионов человек, а кто говорити сорок. Но от того еще больше укрепился Иосиф и стал править не токмо Россией, но и половиной государств европейских. И отложился к нему Китай. И стал орден большевиков, тогда именуемый коммунистами, полумиром править. И разоряли они церкви. И кровь подданных лили, и по тюрьмам и каторгам их пытали. И злокозничали они супротив стран христианских.

И умер тогда Иосиф, и встал на трон московский Никита. И продолжил он борьбу с миром христианским, хоть и не любил Иосифа, потому как коммунист был, а коммунисты, вестимо, все от дьявола. И был после Никиты Леонид. И были после Леонида еще цари, правившие коротко. После же взошел на престол царь Михаил. И ослабла власть его. И восстал народ против него. И потеряли коммунисты власть. И было то в году одна тысяча девятьсот девяносто первом от Рождества Христова. Но распалась империя великая. И были нищи и чужаками попираемы восставшие на ее месте страны, и цари иные от богатств их жили.

Так было в том мире. Но берегитесь же, братие, ибо наш, мир идет тем же путем, что и тот. И опасность от большевиков-коммунистов сатанинских грозит в свой час ему не меньшая.

Полученные мной сведения об опасности, грозящей всему христианскому миру, абсолютно достоверны и получены от человека, чудесным провидением заброшенного из мира грядущего в наше столетие. Понимая, что, будучи широко оглашенными, они могут подорвать сами устои государства и миропорядка, я завещаю настоятелю Валаамского монастыря хранить их в тайне триста тридцать лет, начиная от сего момента, и после истечения сего срока столь же тайно оповестить о том Североросского государя, который волей Божией будет править на тот день, и также христолюбивых и ответственных государственных мужей, стоящих при престоле, дабы заботами мирскими и молитвою отвести грозную опасность, исходящую из ада, от самого сатаны. Братие, молитесь за нас, грешных, и во избежание прихода Антихристова на землю в образе душегубца Ленина Ильича, вскормленного капиталистским учением Маркса, и наследника его, Сталина душегубца».

Алексей окончил чтение и поднял глаза на адмирала. Тот смотрел выжидающе.

— Это мой мир, — кивнул Алексей.

— Все изложенное здесь правда? — с плохо скрываемым беспокойством спросил адмирал.

— Да, — произнес Алексей.

— У вас были и Распутин, и Цусима?

— Да.

Адмирал тяжело вздохнул и откинулся на спинку стула.

— Здесь написано, — произнес Алексей, — что надо показать этот документ правителю Северороссии. Вы показывали?

Адмирал кивнул и буркнул:

— Этих документов было два. Один — в Валаамском монастыре, другой — в архиве моей семьи. Как и указано здесь, он был вскрыт в тысяча девятьсот пятом году. Тогда мой отец и настоятель монастыря добились высочайшей аудиенции.

— И что? — вырвалось у Алексея.

— Высочайше было указано считать документ фальшивкой, — вздохнул Оладьин. — Отец умер вскоре после этого, и документ остался мне. Я говорил с настоятелем. Единственное, что он советует, — это молиться.

— Этот документ кто-то еще видел? — спросил Алексей.

— Бывший император, настоятель, вы, я и… Керенский.

— И что Керенский? — тут же спросил Александр.

— Тоже счел фальшивкой. Впрочем, как он сказал, если даже это и правда, это все равно другой мир. Керенский — политикан. Чтобы удержать власть, он готов вступить в союз с самим чертом. Что, собственно, и сделал, как выясняется.[6]

— Что же они, самоубийцы? — вырвалось у Алексея.

— Слабый человек обычно живет в мире своих иллюзий, не в силах взглянуть в глаза реальности. Ее-то обычно иллюзией и объявляют. Ладно, мне сейчас интересны вы. Вы могли покинуть страну, но остались, пошли служить. Я понимаю это как желание бороться с напастью.

— Так точно, — отчеканил Алексей.

— В какой форме вы собираетесь бороться? — быстро спросил адмирал.

— В любой, и с оружием в руках тоже, — жестко ответил Алексей.

— Так вот почему, по докладам ваших командиров, вы с четырнадцатого года ежедневно проводите не менее часа в тире, практикуясь в стрельбе из различного стрелкового оружия, включая мгновенное выхватывание и стрельбу от бедра. Похвально для пехотного офицера, в высшей степени странно для морского. К гражданской войне готовитесь?

Алексей кивнул.

— Молодой человек, — голос Оладьина чуть смягчился, — с оружием в руках бороться проще всего. Враг ясен, стреляй точнее, руби сильнее. Вообще, проблемы, которые можно решить метким выстрелом или мощным артиллерийским ударом, — самые простые проблемы в мире. Но вы же видите, что большевизм и анархия, как язва, разъедают общество, армию и флот. В кого вы собираетесь стрелять, если враг не виден? Я бы с удовольствием ввел корабли в Неву, чтобы дать залп по большевикам. А на какие цели прикажете наводить?

Алексей молчал.

— Я много думал над написанным здесь, — произнес адмирал, — допрашивал пойманных левацких агитаторов. Вы сейчас рассказали мне еще больше. Крушение дома Романовых — это закономерность. Они сами довели до него своей тиранией и безумными имперскими амбициями. Вместо того чтобы решать внутренние проблемы, коих в стране было огромное число, Романовы ввязались в бессмысленную бойню — захотелось им выйти на Балканы, видите ли. Тот бунт, бессмысленный и беспощадный, что разгорается сейчас, — это прямое следствие того рабства и холопства, что царило в Московии столетиями. Нельзя бесконечно самодурствовать и пороть крестьян на конюшнях до смерти. Расплата за порабощение всегда жестока. Это закон. Российскую империю нам не спасти. Но здесь есть Северороссия. Для победы над армией надо собирать армию. Для того чтобы победить идеологию, ей надо противопоставить идеологию. Видит бог, я сделал все возможное, чтобы спасти империю. Я не смог. Монархическая идея изжила себя, а до гражданского общества Московия еще не доросла. Красный диктатор придет туда или белый, не суть важно. То, что Керенский со своими политиканами обречен, я понял бы и без этого документа. Теперь я надеюсь спасти хотя бы Северороссию. В этой стране еще живет память о былых свободах и былой славе. Идее коммунизма я противопоставлю идею мощного национального, свободного государства, Великой Северороссии. Пусть большевики валят Керенского. Пусть они ослабеют в борьбе с генералами, которые сами не знают, чего хотят. Я подожду, а потом подниму на национальное восстание народ Северороссии. Я изгоню коммунизм с этих земель. Я, представитель древнего североросского рода, сделаю это. А теперь скажите мне, старший лейтенант Алексей Татищев, пришедший из иного мира, будете ли вы участвовать со мной в возрождении независимой Северороссии?

— Я с вами, — произнес Алексей.

Адмирал удовлетворенно крякнул, поднялся, подошел к столу, снял телефонную трубку и произнес:

— Дайте следователя Воробьева. Здравствуйте, гражданин капитан третьего ранга, я адмирал Оладьин. Ознакомился с материалами дела старшего лейтенанта Татищева и пришел к тем же выводам, что и вы. Большевистские агитаторы действительно были убиты при попытке захватить оружие и бежать.

Алексей почувствовал, что на том конце провода воцарилась тишина.

— Я полагаю, — продолжил адмирал, — что вы можете доставить личное оружие и документы старшего лейтенанта ко мне в приемную прямо сейчас, вместе с заключением об освобождении из-под ареста.

Трубка что-то протрещала в ответ, и, удовлетворенно хмыкнув, адмирал вернул ее на рычаг.

— Я могу вернуться в экипаж? — поднялся со своего места Алексей.

— Да, идите собирать вещи, — откликнулся адмирал. — Вы переводитесь на должность моего офицера для особых поручений. И сегодня в девять я вас буду ждать в своем кабинете. У меня к вам еще много вопросов.

 

* * *

 

Холодный осенний ветер гнал по чугунной кронштадтской мостовой сорванные листья. Алексей спешил по поручению адмирала. Все дни после его перевода па новое место службы были заполнены делами. Дотошно расспрашивая Алексея о деталях октябрьского переворота, произошедшего в его мире, и о последующих событиях, адмирал умело плел сеть заговора. Состоял он из двух частей. Будто заботясь о продвижении «идей свободы и равенства» в массы, адмирал активно финансировал издание литературы о периоде независимости Северороссии, рисуя ее исключительно свободным и процветающим государством. Упадок и все прочие беды страны объяснялись происками московских царей. Среди этих изданий, печатавшихся преимущественно в типографии Кронштадта, большую часть составляли книги для рабочих, солдат и матросов, написанные самым доступным и бесхитростным языком. Но были и труды, созданные самыми светлыми умами университета для интеллигенции и офицерства. Эта литература распространялась по всей Северороссии… и особенно активно — на флоте. Начал адмирал эту работу еще с лета, но именно теперь тиражи выросли многократно.

Однако это была лишь верхушка айсберга. Паутина тайного общества, созданного адмиралом, все больше оплетала не только Кронштадт, но и весь Балтийский флот, и даже Петербург (в этом мире город в Петроград, к счастью, переименовывать не стали, помня его древнюю историю), Новгород, Псков и Архангельск. В число заговорщиков входили в основном флотские офицеры, решившие восстановить независимость Северороссии. Вот над созданием этой сети и координацией действий членов тайного общества Алексей и трудился денно и нощно.

Иногда Алексей задавал себе вопрос, что было бы в этом мире, если бы не появилось то таинственное послание от неизвестного человека, попавшего сюда триста пятьдесят лет назад? Думал, анализировал, взвешивал и каждый раз приходил к выводу, что это поменяло бы очень мало. Оладьин, как уже неоднократно убеждался Алексей, — человек чрезвычайно умный, деятельный, волевой, прекрасный психолог и знаток человеческих душ — был превосходным аналитиком. Алексей не сомневался: в любом случае адмирал сделал бы правильные выводы. Флот здесь был действительно более ориентирован на североросский национализм, чем на большевизм. Литература, издаваемая Оладьиным, лишь добавляла масла в уже бушевавший огонь, но ни в коем случае не была искрой, от которой разгоралось пламя. Идея восстановления Северороссии обязательно должна была возникнуть во вселенском бардаке, захлестнувшем империю после мартовской революции. Местные политиканчики оказались не менее болтливы, близоруки и зашорены, чем их коллеги из известных Алексею девяностых (хотя куда лучше образованны, это приходилось признать). Возникновение североросского сепаратизма в этих условиях было неизбежно. Все это произошло бы так или иначе. Но раз уж сложилось так, как сложилось, он, Алексей, приложит все свои знания и умения, чтобы бороться с коммунизмом.

«Что же, — думал Алексей, — национализм, сепаратизм, строительство отдельного государства на Северо-Западе России — это не совсем то, о чем мечталось, но все же лучше, чем ничего. Если не удалось предотвратить распространение коммунизма вообще, постараемся хотя бы отвоевать у него клочок земли, а там видно будет».

Внезапно он заметил трех матросов, поспешно свернувших в боковую улочку. Что-то показалось ему подозрительным. Вот что: матросы шли как-то сжавшись, воровато оглядываясь. Интуитивно Алексей почувствовал, что они опасны. Но в то же время, как офицер, он не мог не проверить подозрительных людей, находящихся на территории военно-морской базы. Он бегом добрался до улочки, в которую свернули матросы, и перешел на быстрый шаг. Когда до преследуемых оставалось не более десяти метров, он опустил левую руку в карман шинели и нащупал небольшой браунинг. Привычку носить дополнительное взведенное оружие Алексей завел еще в марте, когда группа пьяных матросов избила его до полусмерти, а он так и не сумел достать револьвер из кобуры. Сделав еще несколько шагов, он крикнул:

— Стоять.

Все трое разом стали и повернулись к нему. С первого взгляда Алексей понял, с кем имеет дело. Средним в этой троице шел Павел.

— В чем дело, гражданин офицер? — небрежно бросил тот спутник Павла, что был пониже ростом и поплечистее.

— Документы! — выпалил Алексей. — Из какого экипажа? Кто командир? Почему одеты не по уставу?

— Сей момент, гражданин, — криво усмехнулся низкорослый.

Он полез в карман своих матросских расклешенных брюк…

Интуиция не подвела Алексея. Лжематрос резко выхватил из кармана револьвер, но опоздал. Алексей, уже державший браунинг в левой руке, выстрелил прямо в сердце противнику. Через долю секунды вторая пуля пробила лоб второго спутника Павла.

Павел попытался выхватить свой револьвер, но дуло браунинга уже смотрело ему в сердце. Павел замер.

— Оружие на землю, — хрипло скомандовал Алексей после секундной паузы.

Павел подчинился. Помедлив несколько мгновений, будто раздумывая, Алексей вдруг убрал пистолет в карман и буркнул:

— Пошли отсюда.

Вместе они пустились бегом по узкой безлюдной улочке и через минуту свернули в одну из темных подворотен. Там остановились и, прислонившись спинами к противоположным стенам, несколько минут восстанавливали дыхание и молча смотрели друг на друга. Наконец Алексей произнес:

— А ведь прав был этот хмырь, знакомый Дмитрия Андреевича. Я тебя чуть не убил.

— А ты карьеру делаешь, — процедил Павел. — Я смотрю, уже капитан-лейтенант.

— Стараюсь, — ухмыльнулся Алексей.

— На что рассчитываешь? — буркнул Павел. — Ты ведь знаешь, чем все кончится.

— Здесь это не факт, — парировал Алексей. — Как говорит Дмитрий Андреевич, что еще не случилось, то не предрешено.

— Историю пытаешься изменить? — оскалился Павел.

— Ты, полагаю, тоже, — ответил Алексей. Они снова замолчали.

— Мне Дмитрий Андреевич писал, что тебя приговорили к ссылке в апреле пятнадцатого, — нарушил паузу Алексей. — Не состоялся, видишь, наш пикник на Вуоксе. Хотя я удивлен, что с тобой так мягко обошлись. Ты вроде жандарма ранил, когда тебя брали.

— За молодость скостили, — скривился Павел. — Да и адвокат хороший попался. Спасибо Дмитрию Андреевичу, он нашел.

— Давно вернулся?

— В апреле, — ответил Павел. — Он сказал, что ты не был у него с шестнадцатого.

— Это правда, — кивнул Алексей. — Служба. Как он?

— Неплохо. Преподает в университете. Защитил диссертацию об Александре Невском. Все так же язвит. Все так же ни вашим, ни нашим.

— Молодец, — вздохнул Алексей. — Будет возможность, навещу. Ну а ты? Держу пари, ты здесь с дружками агитацию разводил.

— Не вмешивайся в это, — помотал головой Павел. — Ты же умный парень, историком собирался стать. Если не хочешь жить при коммунистах, лучше эмигрируй. Ты знаешь, куда ехать и как там себя вести, чтобы выжить в ближайшие годы. Но лучше присоединяйся к нам. Скоро мы победим во всемирном масштабе.

— Может быть, победите, — поправил его Алексей. — Как говорит Дмитрий Андреевич, то, что еще не случилось, это не история. Здесь Балтфлота вам не взять.

— Возьмем, — ухмыльнулся Павел. — Здесь, конечно, сложнее, но пролетариат есть пролетариат.

— Всегда ты мне нравился, Пашка, — покачал головой Алексей, — но уж больно ты в догмы уперт. Жизнь, она любую философию перекрывает. Я буду делать то, что считаю нужным, справедливым, правильным.

— И я тоже, — произнес Павел.

— Только вот беда — делая то, что считаем нужным, мы с тобой уже сошлись с оружием в руках, — печально проговорил Алексей после непродолжительной паузы. — И я боюсь, что это только начало. Давай так. Действуем, как считаем должным, но между собой у нас перемирие. И Санин — фигура неприкосновенная. И ты, и я его уважаем. Он Ученый с большой буквы. Договоримся не вовлекать его в наши политические дела. И между нами… В общем, друг в друга не стреляем. Друзья?

— Друзья, — кивнул Павел. — Принято.

— Ладно, Пашка, — произнес Алексей. — Ноги тебе надо делать из Кронштадта. Патруль дружков твоих уже нашел. Скоро всех на улицах обыскивать начнут. Удачи тебе не желаю. Надеюсь, в следующий раз встретимся в другой обстановке.

 


Дата добавления: 2015-08-10; просмотров: 40 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
ПУТИ-ДОРОГИ| Эпизод 5

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.024 сек.)