Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Далин Максим Андреевич Корона, Огонь и Медные Крылья 14 страница

Далин Максим Андреевич Корона, Огонь и Медные Крылья 3 страница | Далин Максим Андреевич Корона, Огонь и Медные Крылья 4 страница | Далин Максим Андреевич Корона, Огонь и Медные Крылья 5 страница | Далин Максим Андреевич Корона, Огонь и Медные Крылья 6 страница | Далин Максим Андреевич Корона, Огонь и Медные Крылья 7 страница | Далин Максим Андреевич Корона, Огонь и Медные Крылья 8 страница | Далин Максим Андреевич Корона, Огонь и Медные Крылья 9 страница | Далин Максим Андреевич Корона, Огонь и Медные Крылья 10 страница | Далин Максим Андреевич Корона, Огонь и Медные Крылья 11 страница | Далин Максим Андреевич Корона, Огонь и Медные Крылья 12 страница |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

— Какая радость видеть тебя с матерью твоего сына, Ветер! Гранатовый Дворец ждал этого дня много лет!

— И как прекрасна вторая царица! — подхватил Орел. — Никто никогда не видал у женщины глаз прекраснее — узришь и поверишь в легенду о женском взгляде, сжигающем города!

— И сердца, — добавил Туман, рубака с парой роскошных сабельных шрамов на лице, средний братец без шансов. — Светоч Справедливости ждет тебя, Медное Крыло. Вместе с нею. Гранатовый Государь надеется узреть ее золотой локон из-под платка — все знают, что твоя младшая госпожа превосходит красотой дев, танцующих на месяце!

И все рассмеялись. Такая безобидная фривольность. Родственная встреча.

Мне пришлось улыбаться самым трафаретным образом.

— Ты вырос, Июль, — сказал я ласково. — Я помню тебя малышом, мы давно не видались. Орел, ты льстишь красоте моей второй жены — она бледная чужеземка, и роды обезобразили ее. Она показалась бы тенью на стене рядом с любой из твоих наложниц… Ты все такой же весельчак, Туман, но боюсь, что встреча со мной, ничтожным демоном, и с девкой из-за моря не принесет Лучезарному радости.

Братья примолкли.

— Кху, — запнулся Орел. — Ветер, ты боишься, что слова твоих родных братьев нанесут рану душе твоей жены? Как можно? Ты веришь в сглаз?

— Я трус и перестраховщик, — сказал я с самой нежной улыбкой. — Я суеверен и мнителен, вдобавок уже отвык от изящных и возвышенных придворных речей, целыми днями болтая с солдатами-птицами, разнузданными и неотесанными.

Мои бойцы спешились и конюшие Светоча Справедливости увели коней; прислуга женских покоев, сияя золотым шитьем, гранатами в ушах и на шее и бриллиантами в перстнях, подсунулась помочь моим наложницам спуститься с повозки. Женщины выглядели польщено, но Молния и маленький евнух, не подпустив здешних близко, сами подали руки сперва Сейад с младенцем, потом — Яблоне, и встали с двух сторон от них, как стража.

— Лучезарный ждет, — напомнил Туман.

— Ты собираешься отправиться в покои Светоча Справедливости со всей своей свитой? — живописно поразился Орел. — И с шаманкой?

— Да… — сказал я сколь возможно рассеянно. — Она — нянька моего сына. А что?

Орел пожал плечами и сделал рукой приглашающий жест, а его рабы распахнули перед нами резные створы дверей в покои Лучезарного. На широчайшей лестнице лежал раскатанный алый шелк. Я ступил на него, Яблоня и Молния пошли за мной мелкими шажками, так, будто долго репетировали этот выход; Сейад, укутав дитя чуть не с головой, семенила сзади точно так же, а евнух Одуванчик брел рядом с Яблоней и глазел по сторонам, как деревенский мальчишка. Дворня отца тихонько хихикала у меня за спиной — это мне понравилось. В тот момент мне хотелось бы казаться смешным, а не опасным. Успею побыть опасным, услышь, Нут!

Мне и без того было неуютно и неприятно оставлять моих птиц. Только нежелание пугать Лучезарного и усугублять положение заставило меня расстаться с бойцами — в этих коридорах, в одиночку, все время чувствуя всем телом сквозняки потайных ходов, я каждый миг невольно ждал удара в спину.

Темно-красный резной камень стен, шелково-гладкий, как яшма, с золотыми врезками, освещенный лампами в виде тюльпанов, источавшими золотистый свет и нежный запах курящихся благовоний, темно-красный камень пола, прикрытый великолепными коврами, то винного, то алого, то индиго-синего цвета, в извивающихся ветвях сложного узора… Прекраснейший из дворцов, кажется, пропитался кровью насквозь — глядя на это кровавое великолепие, об этом было трудно не думать.

Я шел, ощущая спиной беззащитность своих женщин, проклинал дворцовый этикет, запрещавший пропустить их вперед, и слушал шаги и болтовню братьев, сопровождавших мою свиту, вытянутый в струну тревогой — но напряжение резко отпустило, когда холодные полубесплотные пальцы скользнули по моим щекам справа и слева, спереди назад. Их отец служил Светочу Справедливости, но они без разрешения служили мне, мои бесценные друзья — и они сумели идеально дать понять, что контролируют обстановку. "Нас, как прежде, двое, — сказали они молча. — Мы по-прежнему тебя любим. Мы присмотрим за женщинами и малышом, не беспокойся".

Принцу, с тех пор, как он стал взрослым, откровенно говоря, не полагалась бы такая охрана. Лучезарный давным-давно отозвал старика Чши; кто бы поверил, что теней-воинов и наследного принца может связывать детская дружба? Услышав слово "дружба", мои братья расхохотались бы до слез — но мы же не люди, я и близнецы. Я — аманейе, нежить, и они — аманейе.

Мы, чудовища, попытаемся общими силами постоять за себя и за своих любимых в жестоком мире людей.

Тронный зал сиял и горел в свете тысяч свечей золотом и рубинами. Это золото и эти камни никогда не видели солнца; пещера дивной красоты и сказочного богатства, вырубленная глубоко в горе — вот что такое был этот зал.

Сановники Светоча Справедливости стояли на коленях у его трона, касаясь пальцами пола — раззолоченная свора. От теней-стражей в зале веяло погребным холодом, несмотря на море открытого огня. В низком и глубоком кресле восседала госпожа Алмаз, древняя, как мумия, высушенная горячим песком. Золотая парча одеяния оставляла открытыми только старчески мутные глаза, полоску пергаментной кожи на лбу и коричневую тонкокостную кисть руки в рубиновых перстнях, придерживающую покрывало. Над госпожой Алмаз возвышался Лучезарный — сидящий на троне из резного, яркого, как огонь, сердолика.

Золотая парча, шитая рубинами, тяжелая, как стальные доспехи, золотой венец в рубиновом огне, хрупкие золотые цепи, сковывающие перстни с рубинами на царственных дланях, завитая позлащенная борода и позолота на веках и скулах придавали Светочу Справедливости величественность храмовой статуи. При взгляде на него правильные подданные, вероятно не могли думать в категориях "обрюзгший усталый мужчина на пороге старости" — они думали "Лучезарный", "Владыка Мира Подзвездного" и "Столп Вселенной".

Братья преклонили колена; я поборол порыв подойти к отцу и поцеловать его руку — не знал, как он воспримет это. Госпожа Алмаз подняла на меня набрякшие веки без ресниц, вызвав у меня приступ жалости — моя бабушка, выкованная из закаленной стали…

— Явился, Ветер? — спросил Лучезарный глухо и хмуро.

— Жить для тебя, умереть за тебя, государь и отец, — сказал я, взяв прах от его ног.

Кажется, свита отца сочла, что эти ритуальные слова прозвучали дерзко.

— Эта маленькая родила тебе сына? — спросил он. Его лицо почти не двигалось.

— Да, Светоч Справедливости, — я поклонился снова. Мне мучительно хотелось повернуться к нему спиной и обнять Яблоню — ей, очевидно, было отвратительно от этой пещерной тяжести приема.

— Он — с хвостом? — вдруг резко спросила госпожа Алмаз. Сановники вздрогнули.

— Кто? — спросил я машинально.

— Твой ребенок! С хвостом он, Ветер?

— Да, он — птица! — сказал я так, чтобы расслышали все в зале. — Он, Огонь, мой сын — птенец аглийе. И он — твой правнук, госпожа Алмаз. И внук Лучезарного. И демон на четверть. А теперь я готов услышать любые слова в ответ.

Светоч Справедливости опустил глаза. Раскаивался ли он в этот момент в любви к моей матери? Ко мне? Враждебность источали пол и стены. И тут я услышал за своей спиной тоненький голосок Яблони:

— Лучезарному позавидовали бы все цари моей земли! Его сын — повелитель стихий, и внук будет повелителем стихий!

Все присутствующие на церемонии затаили дыхание, уставясь на сумасшедшую девчонку, а она подошла ко мне, прижимая к груди малыша, и за ней, шаг в шаг — ее евнух, такой же безумный мальчишка, как и его госпожа. Только Яблоня улыбалась, я видел улыбку в ее блестящих глазах, а евнух определенно был готов драться с царской стражей, если им вдруг отдадут приказ наказать мою бесцеремонную жену!

Наверное, я выглядел так же, как этот бедолага — во всяком случае, думал абсолютно то же самое.

— Что ты говоришь, женщина? — спросил Лучезарный потрясенно.

— Ой, — пискнула Яблоня и рассмеялась, а потом отвесила свой нелепый танцевальный поклон, показав крохотную вышитую туфлю из-под плаща. — Ой, мне так стыдно! Я поставила своего драгоценного мужа в неловкое положение и заподозрила Лучезарного в том, что он не рад видеть внука! Дурочка я…

На угрюмом лице Светоча Справедливости мелькнула еле заметная тень улыбки — и Яблоня немедленно ее заметила.

— Лучезарный не сердится на меня, глупую? — спросила она наивно, и я вдруг понял, в чем заключалась ее игра, отчаянная, рискованная и великолепная — истинно по-женски изощренная. — Взгляни-ка на государя и своего деда, господин мой Огонь, — и повернула младенца личиком к трону. — Посмотри, чей ты внук, прекрасное дитя! — залепетала с тем безотчетным и веселым восхищением, какое всегда слышится в речи счастливых матерей. — Твой дедушка — сам Светоч Справедливости, величайший из царей! Ты видишь, сердечко мое?

Сановники отца смотрели на Яблоню расширившимися глазами — а я обнял ее за плечи и притянул к себе. Яблоня прильнула ко мне всем телом — я почувствовал, как она мелко дрожит от напряжения, но не было времени умирать от нежности.

— Я прошу Лучезарного простить мою младшую жену, — сказал я, улыбаясь так смущенно, как только сумел. — Она — царевна северной страны, не знает приличий и порядков, из любви к внуку Лучезарного и из восхищения им самим делает невольные неловкости…

Кажется, Светоч Справедливости хотел что-то сказать, но его прямо-таки перебила госпожа Алмаз. Ее резкий голос пресек перешептывание сановников и моих братьев, заставив всех оглянуться:

— Ну вот что, да услышит государь, — сказала она. — Пока я жива, они под моим покровительством, что бы тебе ни говорил этот болван Сумрак. Они стоят больше, чем твой Сумрак и прихвостни Орла вместе взятые. Ай да девчонка, совсем как я в молодости…

— Ты обдумала свои слова, матушка? — спросил Светоч Справедливости.

— Это мой Ветер, — сказала госпожа Алмаз. — Мой внук и его женщина. Я высказалась.

Яблоня вывернулась из-под моей руки, подбежала к креслу госпожи Алмаз раньше, чем кто-то из людей опомнился, преклонила колена рядом с ней и поцеловала ее пергаментные пальцы.

— Я подтверждаю все до последнего слова, — сказала госпожа Алмаз торжественно, кладя ладонь на головку Яблони. — Государь, ты позвал меня сюда, дабы получить мою помощь в семейном деле — получи. А в прочих делах, вроде политики и войны, мужчинам да позволено будет делать любые глупости.

Светоч Справедливости некоторое время раздумывал, глядя на меня скептически, но когда его взгляд падал на Яблоню, усевшуюся в ногах госпожи Алмаз и воркующую с младенцем, его лицо невольно смягчалось. Челядь напряженно ждала. Я ощутил спиной, что сзади встали близнецы, защищая меня от стрел; я уже прикидывал, как лучше закрыть собой Яблоню, когда Лучезарный вздохнул и произнес:

— Ну что ж… Быть по сему.

Мы выиграли первый общий бой в этих стенах.

* * *

Госпожа Бальшь приказала мне следовать за ней, и я не посмела ослушаться.

Я только оглянулась. Тхарайя смотрел на меня с легкой насмешливой улыбочкой и болезненной тревогой в глазах. Я чуть-чуть кивнула — меньшее, что можно было сделать. Мне хотелось вцепиться в него изо всех сил, обвиться плющом, так, чтобы оторваться только вместе с кожей, кровью и нервами — а пришлось отпустить его самой и уйти самой.

Ради самого Тхарайя и ради маленького Эда, который проснулся в тронном зале и рассматривал, округлив глаза и приоткрыв рот, всю эту темную роскошь.

Как это глупая восторженная принцесса забыла свою старую примету?! Ведь если народ слишком радостно тебя приветствует, то во дворце не преминут окатить холодной водой с головы до ног! Пора уже привыкнуть и не огорчаться.

Госпожа Бальшь опиралась на мою руку на диво невесомо. Она совсем высохла от прожитых лет, как тростник по осени, до такого же легкого соломенного хруста, и казалась такой же хрупкой и беззащитной. Если забыть, что тростник, сгибаясь до земли, не ломается и в зимние метели…

Эда забрала Сейад — и он промолчал, только вертел по сторонам головкой, отражая глазами огоньки свечей. Не слишком-то ему все это нравилось, но умный юный принц как-то понял, что кричать нельзя. Он вообще был очень умен, как, вероятно, Тхарайя в его лета, мой Эдуард. Определенно, говорящие, что младенцы обладают недоразвитыми душами, никогда не имели дела с настоящими живыми младенцами и рассуждают лишь умозрительно.

На моих друзей госпожа Бальшь смотрела, прищуриваясь — думаю, не столько из-за ослабелого с годами зрения, сколько из мнительности. Ей моя свита, как будто, не слишком нравилась — но тут я ничего не могла поделать: если бы не они, я вообще не смогла бы отпустить Тхарайя под взором Сияющего. Но мне государыня благоволила.

— Ты смелая и разумная девчонка, Лиалешь, — говорила она своим пронзительным голосом, в котором слышался привычный холодок властности. — Тхарайя повезло с тобой. Он хорош в ночных утехах?

Отвечать было неловко — кроме моих друзей, вокруг была свита госпожи Бальшь, неприятные люди — и не отвечать было неловко. Я попыталась сменить тему.

— А как звали в юности государя? — спросила я, поддерживая госпожу Бальшь под острый локоть. — Ведь Сияющий и Фиал Правосудия — это не имена, а титулы?

Государыня резко рассмеялась.

— Ты не поверишь, малютка, — сказала она весело. — Я звала его Маноле, Барсенок!

— Не Барс?! — спросила я потрясенно. — Но почему?

Госпожа Бальшь рассмеялась веселее.

— Потому что на Барса он был не похож! Он был толстый мальчик с плоским носиком, как у котенка, с круглыми глазами — и такой же неуклюже-шустрый, как барсята. И лакомка.

Ее свита отстала так, чтобы можно было подумать, будто они не слышат. Мы очень долго шли по подземным покоям, прекрасным и ужасным вместе, похожим на сновидение, а не на явь: ажурные арки открывали огромные залы без окон, залитые светом свечей и блеском золота; вверх вели пологие лестницы с полированными ступенями, укрытыми драгоценными коврами, в которых утопала нога; откуда-то сверху, из каменных цветов, лилась вода, журча, стекала по уступам из красного камня, гладкого, как атлас, в точеные чаши, вызолоченные, вырезанные в виде изогнутых листьев под струями дождя…Наконец, перед нами распахнули высокие окованные золотом двери с резным рельефом в виде райских птиц и удивительных соцветий — и волна благовоний, настоявшаяся, как старое вино, закружила мне голову. Мы добрались до владений вдовствующей королевы.

— Вот где ты будешь жить, — сказала госпожа Бальшь. — Рядом со мной. Любовниц твоего Тхарайя разместят дальше, хвостатую ведьму я ушлю к младшим принцессам, а ты будешь жить именно тут.

Солнечный свет, ослепительно яркий после пещерного сумрака дворца, заливал прекрасный покой, выходящий широкой террасой на висячий сад. Свод дивного зала поддерживали тонкие колонны, увитые плетистыми розами, солнечный свет сиял в зеркалах, в хрустальных побрякушках на сердоликовых столиках, на шелке и парче подушек, на цветном ворсе ковров… Это было жилье эдемской красы, но оно ровно ничего не стоило бы без Раадрашь, которая смотрела на здешнюю роскошь с презрительной усмешкой, повиливая хвостом.

Мне потребовался единственный миг на раздумья.

Я опустилась на великолепный ковер, в алый и синий пух, и обняла ноги госпожи Бальшь, как в Ашури принято делать, когда хочешь подольститься к старшему:

— О, нет, государыня, нет! Не стоит отсылать от меня Раадрашь! Она — моя подруга, она однажды спасла мою жизнь, мне будет скучно без нее! Пожалуйста, позволь ей жить со мной! Прошу тебя… очень…

Госпожа Бальшь пораженно посмотрела на меня.

— Глупая, кто же верит в женскую дружбу?

Я поцеловала ее руку.

— В вашу дружбу я тоже верю.

Государыня расхохоталась.

— Ах, маленькая хитрая лиса! Ты умеешь вынуждать людей с тобой соглашаться… Хорошо. Пусть демоница остается, но я не желаю с ней говорить.

Я переглянулась с Раадрашь. Она, очевидно, тоже не жаждала говорить с госпожой Бальшь — усмехнулась, сморщила нос — но промолчала, благодарение Богу. В последнее время природная раздражительность Раадрашь несколько пошла на убыль; ее отношения с Тхарайя наладились и стали странными, но терпимыми — он общался с ней не как с женой, не как с фрейлиной, не как даже с одной из придворных вертушек, но, я бы сказала, как с юношей из свиты, дерзким, готовым в любой момент демонстративно возразить или вступить в спор, но уже не претендующим на настоящее соперничество.

Год назад я сказала бы, что это противоестественно. Сейчас… не знаю. Тхарайя покинул постель Раадрашь и невозможным образом появился у нее в сердце, в каком-то другом качестве.

Может, Раадрашь не могла простить Тхарайя своей собственной ненавистной женственности?

Странно думать об этом.

Госпожа Бальшь, тем временем, сбросила тяжелое покрывало из негнущейся золотой парчи и оказалась худой, не по возрасту стройной, с ястребиным крючковатым носом и пергаментным личиком. Шесть тоненьких, совершенно белых кос спускались на ее острые плечи и сухую грудь из-под гранатовой диадемы, такие же, как в диадеме, кроваво-красные гранаты рдели в ее длинных серьгах, золотые и гранатовые ожерелья, кажется, обременяли хрупкую шею сверх меры… Госпожа Бальшь носила всю эту тяжеленную церемониальную упряжь привычно, со спокойным величием. Любуясь ее властным видом и благородной осанкой, я не могла усомниться, что в юности государыня вдовствующая королева была замечательная красавица. Красавица того же непреклонного и опасного типа, что и Раадрашь, как это ни удивительно.

Освободившись от бремени лишней одежды, госпожа Бальшь облегченно вздохнула и принялась разглядывать мою свиту. Под ее довольно-таки колючим взглядом Шуарле опустил глаза, но Сейад присела на вышитую подушку и мурлыкала что-то Эдуарду невозмутимо, как ни в чем не бывало.

— Этих я бы убрала отсюда, — заявила государыня, поведя в их сторону подбородком. — У них вид каких-то бродяжек, а не слуг из Гранатового Дворца. И они кажутся слишком дерзкими.

— Зато моему сыну нравится Сейад, госпожа Бальшь, — сказала я, улыбаясь. — Он еще слишком мал, чтобы понимать, что Сейад женщина не светская, но уже достаточно разумен, чтобы чувствовать, что она добра и верна. А Шуарле — мой любимый слуга. Я бы не доверилась другому.

Госпожа Бальшь окинула Шуарле хозяйским взглядом, который мог бы выстудить любую душу. Я кивнула и улыбнулась ему над плечом государыни — мне было стыдно и неловко оттого, что Шуарле оценивали, как раба, и оттого, что я не могла не только помешать этому, но и объяснить, отчего пытаюсь помешать. Госпожа Бальшь, очевидно, не могла бы отнестись даже к любимому кастрату принцессы иначе, чем к более или менее ценному домашнему имуществу. Шуарле внимательно рассматривал узор на ковре с безразличным лицом, совсем как в доме Вернийе, слушая негодующий писк толстяка Биайе.

— Ладно, — сказала государыня, наконец. — Если младенец привык к обноскам огнепоклонницы, тут уж ничего не поделаешь. Все равно старуха будет жить в твоих покоях и прислуживать маленькому принцу. Но кастрату придется покидать твои апартаменты — и я не потерплю, чтобы он разгуливал по женской половине Гранатового Дворца в солдатском тряпье. И вообще, мне представляется, что ты его разбаловала.

— Я так привыкла, — сказала я виновато, надеясь, что извиняющийся тон смягчит госпожу Бальшь. Это получилось только наполовину.

Государыня приказала своим слугам, разодетым, как куклы, что, впрочем, их особенно не красило, привести Шуарле в порядок — и мне совсем не понравилось, как это прозвучало. Двое кастратов с манерами вельмож проводили моего друга, как пленника — а на его лице появилось уже почти забытое выражение ожесточенного напускного безразличия и покорности судьбе. Кажется, распоряжение госпожи Бальшь огорчило и Раадрашь, хотя в дружбе с Шуарле она до сих пор не была замечена — старшая принцесса сдернула с груды подушек сброшенное туда пару минут назад покрывало и вышла в сад, ухитрившись хлестнуть одного из челядинцев государыни хвостом.

Госпожа Бальшь показалась мне совершенно довольной произошедшим. Она притянула меня к себе и коснулась холодными губами моего лба, сказав весело:

— Ну вот, кажется, порядок начинает устанавливаться. Имей в виду, малютка: главная здесь ты. Не демоница. Хвостатая тварь, бесплодная, как могильная плита, с замашками ярмарочной девки, существует здесь лишь постольку, поскольку мужчинам надо было выразить друг другу уверения в почтении и преданности. Нам, на темной стороне, она ни к чему. Если не захочет подчиниться — заболеет и умрет. Все мы — кости в руках Нут, никто не удивится. А что до прочих, до девок младших принцев — они вообще не в счет. И любовницы Тхарайя не в счет.

— Я никому не желаю зла, — сказала я. — А особенно — Раадрашь.

Государыня хмыкнула и потрепала меня по щеке:

— Ты еще девчонка. Ты вскоре поймешь, что я права. Может, я не знаю или не понимаю чего-то за этими стенами, но между ними я понимаю все. Отдыхай. Мои люди позаботятся о твоей одежде, о твоей пище и о твоем благополучии.

Высоченный кастрат в вино-красном бархате, увешанный побрякушками, как дом на Новогодье — венками из омелы, подобрал ее парчовое покрывало, а второй, окинув мою новую комнату победным взглядом, распахнул дверь перед своей госпожой. Государыня милостиво кивнула мне и торжественно удалилась.

Когда ее шаги и шаги ее свиты затихли в коридоре, Раадрашь выглянула из кущи роз:

— Ушла она?

— Раадрашь, — позвала я, — не убегай, пожалуйста!

Она вошла, злая, как раздразненная кошка, хлеща себя хвостом по бокам.

— Бальшь раньше меня игнорировала, — сказала, хмурясь и кусая губы. — А теперь заметила и решила, что лучше всего меня отравить!

Я погладила ее по плечу:

— Ни за что не позволю причинить тебе вред, сделаю все, чтобы не позволить.

— Если она спросит тебя! — огрызнулась Раадрашь.

Эд захныкал, и Сейад, укачивая его, укорила нас:

— Ай-я, женщины! Куда годится волновать младенца? Хей, Раадрашь, ты испугалась ее? Ты, воин, испугалась? Э-э, маленькая девочка ты!

Я взяла у Сейад малыша, чтобы его покормить; рядом с ней было тепло и сразу становилось спокойнее, а прикосновения ротика и ручек Эда сразу привели меня в доброе расположение духа. Раадрашь, как видно, в отсутствие чужих тоже полегчало — но ненамного. Она тоже присела рядом с Сейад, прислонившись к ней плечом, и сказала в пространство:

— Как это воинская отвага спасет от яда, интересно знать?

— Мать Сейад есть для спасения от яда, — ухмыльнулась Сейад. — Шаманское слово, Солнце и Костер. А воинская отвага от глупой суеты спасет, чтоб не бегали, как куры заполошные!

Мы с Раадрашь невольно хихикнули.

— Э-э, смешно им! — Сейад смотрела на нас, как на провинившихся трехлеток. — Вы смешные! К чему хлопать крыльями? Кого этим удивите, а?

— Ненавижу несвободу, ненавижу! — прошептала Раадрашь. — А она — она просто в цепи заковывает словами! Не могу жить на цепи, лучше яд!

— Ай, слова! — отмахнулась Сейад. — К чему воздух трясти, пустяки все! Слушай, парень-девка, тут все — так, слова. Игрушки. Кто тебя закует? Душа свободна у тебя!

Раадрашь только передернула плечами.

Эд наелся и пускал пузыри, улыбаясь и следя за солнечными зайчиками на потолке. Я поправила одежду и дала малышу держаться за мой палец. Сейад вынула из своей неизменной котомки крохотные башмачки с незаконченным узором и принялась вязать. Раадрашь с преувеличенным вниманием следила за нашими движениями.

— Знаешь, что? — сказала я. — Не огорчайся. Дальше будет лучше.

— Лучше — уже было! — фыркнула Раадрашь, и тут в покои вошел Шуарле.

Люди госпожи Бальшь намазали маслом его роскошные и вечно взлохмаченные волосы, прилизали их, насколько это возможно, заплели в косу и закрепили золотой диадемой. Прокололи ему уши и вдели длинные золотые подвески с гранатами, подвели глаза золотыми стрелками, переодели в пурпурный костюм из тяжелого бархата, вышитого золотом, увешали ожерельями и, вдобавок, отобрали сапоги, заменив их пурпурными, вышитыми золотом туфлями. Мой бедный друг показался мне сконфуженным и раздраженным, как бродячий кот, которого для забавы напудрили и повязали муаровым бантом.

Раадрашь прыснула, а я не успела сказать, что Шуарле более мил, чем смешон, что на него не надень — он резко повернулся к Раадрашь, сжав кулаки, и выпалил со злыми слезами:

— Что, шикарная безделушка получилась, госпожа?! Вещь не должна выглядеть иначе, чем хозяин хочет, правда?!

Раадрашь отшатнулась.

— Шуарле, милый, что с тобой?! — сказала я, безнадежно пытаясь что-то исправить. — Ты уже так давно не плакал…

— Начал кое о чем забывать, — сказал Шуарле, тяжело дыша. — А нынче мне напомнили, Лиалешь.

Раадрашь смотрела на него так, будто увидела впервые. Шуарле сказал ей, еле сдерживая дыхание, с той болью, о которой уже я успела позабыть:

— Я не могу быть вещью. У вещей нет души.

И тут Раадрашь, злая, холодная, ненавидящая любые излияния Раадрашь сказала задумчиво и почти нежно:

— Ах вот, значит, как, бесхвостый… ты, значит, тоже не терпишь рабства… как и я… Да, ты ведь тоже аглийе, на самом-то деле… За что же люди тебя так обидели?

Зря сказала.

Шуарле кинулся на колени рядом с нами и истерически разрыдался. Мне были очень знакомы эти припадки безудержных слез, с которыми он не мог совладать, как бы ни желал; припадки прекратились с тех пор, как мы сбежали из дома Вернийе — и то, что Шуарле именно так расплакался сейчас, мне совсем не нравилось.

Я знала, что он изо всех сил старается держать себя в руках. Его раненой душе здесь причинили нестерпимую боль, если нервы снова сдали. Мерзавцы из свиты госпожи Бальшь решили, что им позволено издеваться над моим другом?

Я сняла диадему с головы Шуарле и вытащила подвески из его ушей — на золоте остались капли подсохшей крови. Он схватил мою руку и уткнулся в ладонь горящим лицом. Кажется, впервые в жизни, гладя Шуарле по голове и чувствуя, что мой рукав промок от его слез, я всерьез и искренне желала кого-то наказать.

Эд, которого забрала Сейад, принялся хныкать из сочувствия к Шуарле. Раадрашь смотрела на нас, сузив глаза, и грызла костяшки пальцев. Сейад укоризненно качнула головой — и начала напевать вполголоса. Ее песенки всегда звучали очень просто, но к ним странным образом тянуло прислушиваться — и мы все, особенно Эд, которому испортили благодушное настроение после еды, притихли и прислушались.

— Как-то я шла по узенькой тропинке, — напевала Сейад, вроде бы только для Эда, легонечко покачивая его на коленях:

— Стоял жаркий денек и цвели ромашки,

Веял ветерок и колыхались травы,

А на пригорке в травах я встретила лисичку…

Глазки Эда закрылись, как будто сами собой. Дыхание Шуарле начало выравниваться, мое — тоже. Раадрашь полулегла на ковер, облокотилась на подушки и слушала с детским вниманием, а я сидела, зачарованная странным, почти неуловимым ритмом и мурлыкающим голоском Сейад, не в силах понять, в чем тут секрет:

— У лисички на лапках зеленые сапожки,

У нее рубашка из стеблей повилики,

У нее на шее бусы из сушеных ягод,

У нее в ушах серьги из соцветий полыни…

Под песенку Сейад я впала в чудное и приятное состояние младенческого бездумного и веселого покоя. Шуарле сел, его слезы высохли, а лицо под глазами и на скулах блестело от размазавшейся золотой краски. На губах Сейад появилась еле заметная ухмылочка, морщинки удлинили глаза — она невозможным образом потихоньку превращалась в лисичку, в волшебную степную лисичку… не рыжую, а цвета песка, с таким всепонимающим и смешливым взглядом… а вокруг степь, изнемогающая от зноя, пахнет ромашками, полынью, горячей землей… а у лисички передник, сплетенный из мяты, и в ее косы вплетены побеги горечавки, а у нее в глазках плещутся искры, а вокруг нее — солнце, солнце и солнце…

— Хей, рожденный неживущим! — вдруг воскликнула Сейад, и ритм сломался. — Что ты тут делаешь?! А ты? Э-э, это женская половина, бессовестные вы!

Нас всех, кроме, разве что, мирно спящего Эда, резко выбросило из солнечного сна в действительную жизнь. Шуарле хихикнул, Раадрашь проглотила зевок, но уже в следующий миг мы увидели тех, к кому Сейад обращалась.

Они стояли в тени у стены, высокие жуткие существа, абсолютно одинаковые, с бледно-серой кожей, полупрозрачной, как дымчатое стекло, и громадными глазами, в которых клубился светящийся синевато-зеленый туман. Их волосы, длинные и блеклые, колыхались мутными прядями, подобно туману под ветром, а совершенно обычная одежда бойцов казалась слишком плотской для их призрачных тел. На их настоящих кожаных поясах висели ненастоящие мечи из бледного, слабо мерцающего света — слева длинный, а справа короткий.

От тел этих существ волнами исходил пещерный холод, а краски окружающих их предметов поблекли.

Встретившись со мной взглядами, призраки отвесили глубокие здешние поклоны — "взяли прах от ног", как бойцы Тхарайя. В этот миг я подумала, что, вероятно, эти создания не так запредельно ужасны, как мне показалось в первый момент.

— Прости нас, госпожа, — сказал, вернее, прошелестел каким-то потусторонним змеиным звуком один из них. — Мы не могли не показаться тебе. Наш господин, принц Тхарайя, мог бы разгневаться, если бы ты совершила нечто неловкое, не зная, что за тобой наблюдают мужчины. Он просил тебя предупредить.


Дата добавления: 2015-08-10; просмотров: 24 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Далин Максим Андреевич Корона, Огонь и Медные Крылья 13 страница| Далин Максим Андреевич Корона, Огонь и Медные Крылья 15 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.027 сек.)