Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Один триллион долларов 13 страница

Один триллион долларов 2 страница | Один триллион долларов 3 страница | Один триллион долларов 4 страница | Один триллион долларов 5 страница | Один триллион долларов 6 страница | Один триллион долларов 7 страница | Один триллион долларов 8 страница | Один триллион долларов 9 страница | Один триллион долларов 10 страница | Один триллион долларов 11 страница |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

Но сам он не смог бы это сделать. И наверняка нет достоверного метода подсчета стоимости леса, озера или какого-то вида животного.

В заключение в письме еще раз было подчеркнуто, что экосистема не заканчивается на границах государства, поэтому разговор о ней должен идти на межгосударственном уровне, для чего и предназначен WWF. И что если он решит пожертвовать в фонд солидный взнос – этак с сотню миллионов, – то его будут чествовать на особой церемонии. Джон убрал письмо, попросил принести ему фруктовый коктейль с капелькой алкоголя и задумчиво смотрел в окно.

Что же было причиной массового вымирания видов? Исчезновение нетронутой природы. Люди со временем не оставили на земле живого места. Куда бы ни ступала их нога, всюду они ведут разведку и в конце концов начинают использовать каждую пядь. Вырубают леса, строят дома, удобрениями, пестицидами и машинами добывают себе из земли пропитание. А причина этой экспансии совершенно банальная: рост населения. Все больше становится людей, которые хотят есть, которые где-то должны жить, которые, опять же, рожают детей. И так далее.

И все это было так сложно. И так безвыходно. Может, он должен потратить свой триллион на то, чтобы обеспечить весь мир презервативами и противозачаточными пилюлями? Это и было средоточием всех проблем? Люди, много, много людей. Толпы, тьмы, поток людей, выходящий из берегов, их все больше, и им приходится тесниться все на той же планете.

Он огляделся в салоне первого класса, который был тесноват, но все же гораздо просторнее нижней палубы эконом-класса, набитой пассажирами, как сардинами в банке; вспомнил свою виллу на берегу моря, высокую ограду вокруг сада, охранников, приватный пляж, яхту. Как внезапная зубная боль, его пронзила мысль, что богатые люди тратят большие деньги на то, чтобы отгородиться от этого человеческого потока.

 

* * *

 

Он боялся, что родительский дом покажется ему чужим, бедным и жалким, как его старая посуда. Но когда он переступил порог и вдохнул родные запахи, сразу почувствовал себя дома и на родине. Он обнял мать в прихожей, где пахло кожей и ваксой из мастерской, которую отец на этот день закрыл. В гостиной все было пропитано ароматами из кухни, томатами, свежим базиликом и отваром из-под макарон, и Джон обнялся с отцом, а мать все это время никак не могла унять свои восторги, какой же он загорелый да статный.

Все было как обычно. Коричневые обои с ромбовым узором в прихожей, потемневшие с годами. Лестница наверх, третья ступенька которой по-прежнему скрипела. Его комната, в которой ничего не изменилось со времени его переезда к Саре. Он будет ночевать сегодня в музее. И все тот же неопределимый запах на верхнем этаже, который сразу вызвал в нем воспоминания детства.

Но телевизор в гостиной был новый. Он сел на софу, спинку которой украшали вязанные крючком салфетки, и сказал, что у него все хорошо. Мать накрывала стол. Отец рассказывал, что у нее в последнее время побаливают ноги. Он никак не отметил тот факт, что Джон носит его старые часы, но этого и нельзя было ожидать от отца.

Вскоре приехали Хелен и Чезаре. Они привезли большой букет цветов. В том, как они здоровались с Джоном, ощущалась какая-то неловкость, будто они не знали, как теперь вести себя с ним. Хелен выглядела как всегда: интеллектуальная женщина и доцент философии, распущенные длинные волосы, одета в модное черное, вне возраста, как будто изобрела способ укрыться от внимания проходящих лет. Чезаре, напротив, все лысел, отчего казался старше сорока лет, хотя ему не было и тридцати девяти. Этих напряженных складок у губ в прошлом году у него еще не было. Чезаре все еще был худощав, но выглядел не особенно счастливым.

– Какая это у вас годовщина? – спросила Хелен, когда все садились за стол. О Лино никто не проронил ни слова, и лишнего стула за столом просто не было. – Тридцать девятая? О, тогда на будущий год надо сделать что-то особенное: юбилей!

Джон заметил, как мать при этих словах вскинула на него быстрый взгляд.

– Посмотрим, – коротко сказала она.

Сальтимбочча была великолепна. Просто уму непостижимо! Джон, пережевывая первые кусочки, смотрел в тарелку и пытался вспомнить, ел ли он что-нибудь более вкусное в последние бесчисленные обеды и ужины в дорогих ресторанах. Или ему только кажется, потому что он вырос на этой еде?

– Джон, – вполголоса спросила мать, – а эти двое непременно должны сидеть в прихожей?

Он не понял, к чему она клонит. Его другая, новая жизнь показалась ему в этот момент далеким сном.

– Это их работа, мама.

– Но ничего, если я вынесу им тарелку?

Охранники дали себя уговорить пройти на кухню и поесть там за столом.

– У них же под пиджаками оружие, – испуганно прошептала мать, вернувшись.

Тут он снова вспомнил про свои намерения. За десертом он объявил, что собирается сделать каждого члена семьи финансово независимым.

– И Лино, разумеется, тоже, – добавил он.

Каждый получит десять миллионов, капитал, на проценты с которого можно безбедно жить, никогда больше не думая о деньгах.

– Такие подарки облагаются налогом, – заметил Чезаре тоном финансового служащего.

Его отец откашлялся, взял с колен салфетку, положил ее на стол и нахмурил кустистые брови.

– Ну, хорошо, – сказал он. – Но работать я не перестану.

– Но тебе больше не понадобится работать!

– Здоровый человек должен работать. Так устроена жизнь. Джон, не могут же все люди жить на проценты! Кто-то должен печь хлеб и чинить обувь. Деньги я приму и скажу спасибо и перестану беспокоиться, что их на что-нибудь не хватит. Это будет большое облегчение, да. Но в принципе я считаю, что эти заботы есть только потому, что мы неправильно устроили мир, если честно работающий не может нормально жить.

Джон посмотрел на отца и подумал, что, наверное, сделал какое-то смешное предложение. Хелен тоже ощетинилась и заявила:

– Мы не возьмем твои деньги, Джон. Извини. Я знаю, ты от чистого сердца, но они нам не нужны. У нас у каждого есть профессия, мы хорошо зарабатываем, и у нас есть все, что нам нужно.

– Я понимаю, – сказал Джон, сохраняя самообладание, и посмотрел на своего старшего брата. Тот утвердительно кивнул, но по его лицу пробежала тень, и Джон спросил себя, не приняла ли это решение одна Хелен. Ведь за столом у них не было возможности обсудить это.

– Несколько лет назад, – начал рассказывать отец, – один человек на нашей улице выиграл в лотерею. Джанна, ты его помнишь? Он еще все время выгуливал пуделя с белым пятном на лбу… Русский, Мальков, что ли…

– Маленков, – поправила мать. – Кэрол Маленков. Но он из Польши.

– Маленков, правильно. Он выиграл в лотерею два миллиона долларов, кажется. Шофер автобуса. И перестал работать, только гулять ходил. Я его постоянно видел с собакой. И вдруг через полгода слышу: он умер. Его жена сказала, что ему было вредно ничего не делать. Сердце так разленилось, что перестало биться.

– Богатство осложняет жизнь, – вставила Хелен. – Ты, может быть, еще не осознал это. Но у тебя теперь большая вилла, машины, яхта, прислуга… Обо всем этом надо беспокоиться. Это отнимает много времени, которое тебе уже не принадлежит. И спрашивается, кто кем владеет – ты собственностью или она тобой?

– Ну да, – осторожно ответил Джон. – Раньше я целый день развозил пиццу, чтобы заплатить за комнату. И мне принадлежало еще меньше времени.

Он не хотел говорить ей напрямую, что она понятия не имеет о том, что значит быть богатым.

– Но охранники! – воскликнула она. – Джон, уж лучше я буду работать, чем постоянно терпеть около себя охранников.

– Иметь триллион долларов – это, конечно, некоторое извращение, я признаю, – сказал Джон.

– Нет, нет. Сейчас каждый доллар, который у меня есть, я зарабатываю сама. Я потеряла бы это чувство независимости, если бы приняла твои деньги.

Джон пожал плечами:

– Воля твоя.

А о Чезаре как бы и речи нет, да?

 

* * *

 

По дороге к кафе, в котором когда-то их отец сделал предложение их матери, Хелен спросила его, почему он просто не раздаст свои деньги по разным благотворительным организациям.

– Ты же можешь оставить себе десять миллионов и жить на проценты, как сам сказал. И горя не знать ни с богатством, ни с бедностью.

– Горя я и так пока не знаю, а заботы есть, но совсем другие, – признался Джон. Стоял великолепный солнечный день, блестели длинные шеи фонарей и почтовый ящик на углу. Уличное движение было оживленным.

Их родители рука об руку шли немного впереди, и Джон рассказал своему брату и невестке о прорицании, связанном с наследством их предка, и о том, что должен сохранять деньги для намерения, которое можно будет осуществить только с большими деньгами, но что это за намерение, он пока не знает.

Хозяин кафе, как и каждый год, зарезервировал для них определенный столик.

– Я сидела вот здесь, – рассказывала мать с грустной улыбкой, – а ваш отец здесь. На том же самом стуле.

– Конечно, теперь это уже не тот стул, – проворчал отец и запыхтел, чтобы не выказать волнения.

– У нас был капучино.

– А разве не кофе con latte?

– И мы пришли сюда из кино на Пятой, это с голубой башенкой, которую потом снесли. Был фильм с Кэри Грантом.

– «Над крышами Ниццы». Так он назывался.

– Я еще всеми мыслями была в фильме. А он вдруг и спрашивает меня, не хочу ли я выйти за него замуж! Представляете?

– Я боялся, что если сейчас не спрошу, то уже никогда не спрошу.

– Он сам тогда походил на Кэри Гранта, ваш отец.

– Ой, ну что ты…

– И я сразу же сказала «да», ни секунды не раздумывая.

Он взял ее руку в свою, изработанную, с возрастной пигментацией.

– А вышла бы ты за меня сейчас, если бы можно было повернуть время вспять?

Она обняла его:

– Хоть тысячу раз поворачивай, все равно бы вышла!

Они поцеловались и застенчиво отпустили друг друга, будто в их поцелуе было что-то неподобающее, и оба засмеялись, осознав, как старомодна их реакция.

Потом все заказали капучино – только Хелен захотела эспрессо – и пирожные. Джону показалось, что Чезаре и его жена как-то напряжены. Видимо, эта сцена, повторявшаяся из года в год, не вводила их в лирическое состояние.

На обратном пути Чезаре втянул Джона в разговор о футболе, который наводил на Хелен скуку, и она присоединилась к своим свекру и свекрови. Чезаре немного придержал Джона, чтобы отстать от остальных.

– Если вернуться к этому разговору насчет денег… – он запнулся, не зная, как продолжить.

– Ну-ну? – подбодрил его Джон.

– Несколько месяцев назад я приобрел один пакет акций. Мне казалось, что дело верное. И я решил рискнуть. – Чезаре помедлил. – Хелен про это ничего не знает. Естественно, все лопнуло, и теперь у меня проблемы с выплатами за дом и за…

– Все ясно. Только дай мне номер твоего счета.

– Ты же знаешь, финансовые служащие зарабатывают копейки, поэтому я думал, если ты… ну, ты ведь сам предложил…

– Чезаре, тебе ни в чем не надо оправдываться. Хелен ничего не узнает, это я тебе обещаю.

Его брат, убедившись, что его лучшая половина не видит и не слышит, сунул Джону бумажку, которую написал заранее – в туалете кафе.

– И, Джон, только не десять миллионов, пожалуйста.

– Почему нет?

Подбородок Чезаре заметно дрожал.

– Я же сказал, тогда придется платить налог на дарение, и я не смогу держать это в тайне от Хелен.

– Понял. Тогда сколько?

– Сумма, свободная от налогов, ограничена десятью тысячами долларов в год. Если бы ты перевел мне десять тысяч сейчас и еще десять тысяч в будущем году…

– Двадцать тысяч? И все? Ты это серьезно?

– Только чтобы покрыть потери. А дальше я управлюсь.

– Ну, хорошо. Я сделаю, как скажешь. Какие проблемы!

– Спасибо. – Чезаре вздохнул. – А с десятью миллионами я бы не управился, честное слово. Я не знаю, что с ними будет делать папа. А ты сам? Я удивляюсь, как ты еще не свихнулся!

Джон пожал плечами:

– Еще успею.

 

* * *

 

Им пришлось улететь вечерним рейсом, потому что Чезаре взял на работе только один день отгула. Было долгое прощание с объятиями и поцелуями, в которое втянули и Джона, не обошлось и без материнских слез. Они поймали на улице такси, при этом оба охранника стояли неподалеку как тени.

Потом все вернулись в гостиную, и отец налил кьянти.

– Знаешь, Джон, – сказал он после первого глотка. – Я счастливый человек. Ну, у меня не всегда такой уж сияющий вид, но ведь можно быть счастливым, даже забывая о том, что ты счастлив. Но когда я прихожу в чувство, то вспоминаю, что я счастливый человек. Не только потому, что я женился на твоей матери и живу с ней в удачном браке, хотя это, разумеется, тоже важно. Но прежде всего я счастлив, потому что люблю свою работу. Видишь ли, можно любить жену, это прекрасно, но сколько времени ты ее видишь? Ну, час, может, два в день. А на работе ты целый день, поэтому даже по времени работа важнее всего. Я люблю кожу – как она пахнет, какова она на ощупь под пальцами, – я люблю резать кожу, протыкать в ней шилом дырочки для дратвы; я люблю стук молотка, когда прибиваю каблук, и люблю пришивать на машине новую подошву. Пусть я не самый лучший в мире сапожник. Наверняка нет. Я уже давно не шью башмаки сам, я их только чиню. Вот, мои собственные туфли я сшил себе сам, но это было уже давно. Лет десять, наверное, а то и пятнадцать. Ну, неважно. Что я хочу сказать – что я хорошо себя чувствую, когда сижу в своей мастерской, среди всех этих башмаков, с инструментами на стене, со старой машиной, которая пахнет машинным маслом, и с банками ваксы. Время от времени приходят люди, поболтаешь с ними, потом снова остаешься один и предаешься своим мыслям, пока руки сами делают свое дело.

Он еще отпил вина и с наслаждением почмокал.

– Теперь ты понимаешь, почему я не хочу бросать работу? Мне это нравится – так зачем же мне бросать? Только потому, что это называется «работа»?

Джон кивнул.

– Но деньги ты все равно возьмешь.

– Да, я же сказал. И буду рад, что у меня больше нет никаких забот. Знаешь, какие у меня были заботы? Что вдруг мне не хватит того, что я зарабатываю в мастерской, и тогда придется идти куда-нибудь на фабрику. Это счастье, что я вовремя купил дом и выплатил его, потому что, если бы мне пришлось платить нынешнюю квартплату, я бы не справился. Не знаю, что будет дальше с малым бизнесом, да я и не понимаю в этом ничего, пусть теперь другие ломают над этим голову.

– Дай же мальчику сказать хоть слово, – укорила его жена. – Расскажи, Джон, каково тебе живется там, в Италии?

Джон держал бокал обеими руками, словно шар предсказателя, и рассматривал темно-красную жидкость. Свет старой лампы под потолком порождал в глубине вина мерцание. Аромат был сильный и пряный.

– Расскажите мне, – задумчиво попросил он, – что вы знаете о Лоренцо.

 

 

Она сидела в своем кресле, словно закаменев, застывшая, оглушенная, безвольно предоставив себя ходу событий. Она смотрела вперед невидящим взглядом, когда пассажирам объясняли про кислородные маски и привязные ремни, и едва заметила, как самолет взлетел. Она знала лишь, что вокруг нее люди и что все кончено.

Если бы она знала, чем все кончится. Она хотела устроить сюрприз. Видит Бог, ей это удалось. Будь у нее слезы, она бы оплакала все, что произошло. Ее сердце все еще колотилось, хотя прошло уже несколько часов с того момента, когда она кричала, кусалась и царапалась, пока служащие отеля не оттащили ее. Окажись у нее в руках нож, она стала бы убийцей. Даже сейчас она все еще кипела от неукротимой ярости, от безмерного отчаяния, испытывая блаженство от одного представления: вонзить ему нож в горло, отсечь ему все мужское, кастрировать его, как собаку.

Урсула Фален, студентка исторического факультета, свободная журналистка из Лейпцига, двадцати шести лет и вот уже три часа как одинокая женщина, закрыла глаза. Как это больно. Как рана – в утробе, в душе. Как будто он вырезал из нее кусок. Впору было скорчиться в позе эмбриона, свернуться калачиком и выть, скулить и жалобно стонать остаток своей жизни. Но она знала, что никогда не сделает этого, что завтра с утра продолжит свою работу, и никто по ней не заметит, что произошло.

Открыть дверь своим ключом и увидеть его голым – это не самое страшное. Даже обнаружить ту женщину, тоже, естественно, голую, – не самое страшное. А вот что пронзило ее тело и душу как холодная сталь: то, как он обращался с ней. Как он говорил, как двигался, его интонации, жесты… Все это было ее, принадлежало только ей, а он раздавал это другим! То, что она принимала за его любовь, за неповторимость их отношений, оказалось всего лишь приемом, его личным способом укладывать женщин в постель.

Сколько денег она извела, от скольких журналистских заданий отказалась, чтобы как можно чаще бывать в Нью-Йорке. Она вложила в эти отношения не меньше, чем стоит хороший подержанный автомобиль среднего класса – а он просто променял ее на другую!

Дышать. Вдох. Выдох. Ни о чем не думать. Чувствовать, как тело вжимается в кресло. Ощущать прохладное дуновение кондиционера. Слушать грохот двигателей, беседу сидящих рядом…

 

– Слушай, ведь Джон достаточно образованный американец конца двадцатого века, – голос женщины, нетерпеливый, раздраженный. – Как он может всерьез верить в такие вещи, в это дурацкое прорицание?

– Мне не показалось, что он в него верит всерьез, – голос мужчины, неуверенный, безвольный. – Он лишь принял это к сведению, а сам сомневается, есть ли тут что-то разумное.

– Нет, нет, дорогой. Он ясно и четко сказал, что хочет сохранить деньги, потому что они понадобятся ему целиком, чтобы исполнить прорицание.

– Он так сказал?

– Да, так.

 

А голос внутри нее нашептывал, что она обо всем догадывалась. Когда она получила задание написать большую статью к столетию автомобиля? В декабре. Уже тогда было ясно, что журналистские поиски приведут ее в Чикаго и Детройт. И как часто с тех пор они виделись или говорили по телефону? Она ничем не выдала себя. Полететь из Чикаго в Нью-Йорк, чтобы сделать ему сюрприз, было не таким уж спонтанным решением, как она пыталась убедить себя. Ревность уже несколько месяцев подсказывала ей этот план. Чем он занимается, когда меня нет?

Теперь она знает чем. Он трахает молоденьких студенток.

 

– Наверное, ты права, – снова мужчина. Не любит спорить и просто хочет, чтобы его оставили в покое. – Может, он и вправду верит в это. И что в этом плохого?

– Меня это тревожит. Это как наша Маржори, которая боится выйти из дома, если гороскоп неблагоприятный.

 

А как он был великолепен, когда она увидела его на балу прессы международного исторического общества. Доктор Фридхельм Функ. На пятнадцать лет старше ее, мать американка, отец немец, вырос в Германии, потом сделал блестящую научную карьеру в США, стал доцентом истории в Нью-Йорке, консультант ООН. Это он организовал изучение исторической подоплеки балканского конфликта, с которым познакомился генеральный секретарь ООН, прежде чем принимать решения по конфликту в Боснии. Разумеется, она чувствовала себя польщенной интересом такого человека. Как она могла устоять против его похвалы ее работам?

А он всего лишь принял ее в свой гарем.

 

– Я могу понять, что этот Джакомо Фонтанелли верил в свое видение. Он жил в пятнадцатом веке. Тогда это было нормально. Но сегодня? Я тебя умоляю!

 

О чем говорит эта женщина? Фонтанелли – это имя она уже слышала, в другой жизни, полной мечтаний и ослепляющей влюбленности. Не тот ли это парень, что унаследовал триллион долларов? Она тогда приняла это сообщение за утку, но оно оказалось правдой. Проценты и проценты на проценты плюс пятьсот лет – все журналы подсчитали это с точностью до пфеннига. С того времени в Германии втрое выросло число сберкнижек, открытых на новорожденных.

Урсула Фален мельком глянула на соседей. Мужчина показался ей знакомым. Конечно, она видела его лицо в газете. Старший брат наследника-триллионера. Единственный женатый из братьев. «Будь у этого человека сын, он стал бы богатейшим человеком мира», – вспомнила она подпись под фотоснимком. – А так он остается служащим американских финансовых органов с годовым доходом сорок тысяч долларов. Значит, рядом – его жена.

Прорицание? Что за прорицание?

Урсула Фален откашлялась.

– Извините меня, – улыбнулась она, насколько была в силах. – Мне некуда деться, и я поневоле слышала ваш разговор… Ваша фамилия Фонтанелли, да? – Скептические взгляды обоих, особенно женщины, растопились, когда Урсула добавила: – Я журналистка, из Германии. Могу я спросить вас напрямую, что там за прорицание?..

 

* * *

 

Во время обратного полета в Европу Джон принял решение разыскать семью своего умершего кузена Лоренцо. Он сам не знал для чего, но чувствовал настоятельную потребность узнать как можно больше о юноше, с которым не был даже знаком.

Прибыв в Портесето, он узнал, что Марвин исчез, никого не предупредив и не оставив записки. В понедельник утром, по словам Джереми, он якобы позвонил куда-то по телефону, а потом без слов удалился со своим рюкзаком. София, экономка, видела, как на улице он садился в проезжающую машину. Франциска, горничная, заявила, что уже убрала его комнату, «все выгребла», как она выразилась. При этом она нервно кусала губу, и вид у нее был виноватый, как будто американский гость удрал из-за нее.

– Странно, – огорчился Джон. Он-то предвкушал, как они вечером посидят с Марвином. Но того, видимо, замучила ностальгия, и он улетел.

Остаток дня Джон ходил вокруг телефонного аппарата, не решаясь позвонить своим римским родственникам. Ведь они его совсем не знали. Для них он, должно быть, человек, который корыстно воспользовался смертью Лоренцо. И лишь когда солнце достигло горизонта и гостиная наполнилась отблесками костра, которым горел закат, он наконец пересилил себя и набрал номер.

И вдруг оказалось, что женщина на другом конце провода, мать Лоренцо, жена кузена его отца, безмерно обрадовалась, что кто-то интересуется ее умершим сыном. Да, разумеется, он может приехать, в любое время, когда ему удобно. И завтра, нет проблем, она дома.

Джон испытал облегчение, когда положил трубку, но рубашка была мокрой от пота. Солнце погрузилось за бордовый окоем, и в зените проступили звезды. Он глянул вверх на сдержанно мерцающие точки и сказал себе, что перед лицом вселенной не имеет никакого значения, спасет он будущее человечества или нет, звезды будут по-прежнему светить в своем высокомерном безразличии.

 

* * *

 

На следующее утро, к своему удивлению, он увидел в салоне, на белом диване, Марвина: тот развалился, лениво листая английский музыкальный журнал.

– Привет, – сказал он, не вставая. – Ну что, хорошая погода в Нью-Йорке?

– Да, пожалуй, – сказал Джон. – Была хорошая. – Он опустился в одно из кресел. – Я удивляюсь, что ты здесь. Вчера вечером я готов был спорить, что ты улетел домой.

– И не собирался. Мне здесь нравится. Я пока останусь, если ты не возражаешь.

– Естественно, нет. Я же тебе сказал. – Его сбивало с толку, что Марвин, разговаривая, не смотрит на него. И он не мог отвести взгляда от тяжелых черных ботинок Марвина, которые небрежно лежали на белом подлокотнике дивана. – Хорошо, – сказал Джон, стараясь скрыть свое смущение. – И чем ты собираешься заняться здесь, в Италии?

– Тем, чем я обычно занимаюсь. Валять дурака, – коротко ответил Марвин, разглядывая изображение черной бас-гитары. Он почесывал себе спину, и его ботинки елозили по коже дивана со скрипом, который Джон ощущал почти физически.

– Послушай, – сказал он, – а ты не мог бы убрать ботинки с дивана?

Марвин недовольно поднял взгляд:

– Ты что, стал таким мещанином?

– Это кожа альпака. Мне отсюда видно, как твои подошвы оставляют на ней черные полосы.

Марвин даже не шелохнулся.

– Я думаю, ты не обеднеешь, если купишь новый.

– Правильно, но я не буду этого делать, – вырвалось у Джона с резкостью, какой он сам от себя не ожидал. – Кто-то работал над этим диваном, вложил массу сил. Каким бы богатым я ни был, это не дает мне права попирать его работу ногами.

– О'кей, только не волнуйся! – Марвин спустил ступни на пол, не вставая, приняв при этом совершенно неестественную позу. – Доволен?

Джон спросил себя, нормально ли с его стороны было затеять эту ссору из-за дивана, сделанного из бессмысленно чувствительной кожи.

– Извини, – сказал он.

– Ничего, – великодушно ответил Марвин. – Я понимаю. Ты теперь богатый человек, а у богатых людей такие вещи, что за ними нужен глаз да глаз.

Джон ничего не сказал. Он с ошеломительной ясностью понял, что больше они не друзья и не товарищи по несчастью, какими были еще три месяца назад и какими уже никогда не будут. Между ними непонятным образом встали деньги.

– Я, кстати, был у Константины, – ни с того ни с сего заявил Марвин.

– А. Хорошо. Я… ну да, в прошлый раз, когда ты вернулся… я подумал, что это была просто интрижка.

– Она и была. И еще какая. Не представляешь, как она подсела на меня. – Марвин продолжал листать журнал. – Мы всю неделю трахались так, что глаза из орбит вылезали, и я решил, что пара дней перерыва не повредит. – Он засмеялся блеющим смехом. – Будущая прокурорша… Ее сразило, когда я предложил ей косяк. Прикинь, она никогда ничего такого не курила.

Джон заморгал. Марвин, должно быть, не в своем уме, если таскает с собой марихуану.

– А как же Бренда?

Марвин пренебрежительно махнул рукой:

– Забудь о ней. В последнее время у нас были одни проблемы. – Он отложил журнал и поднялся, осмотрел залитый солнцем салон, будто оценивая его стоимость. – Скажи-ка, ведь у тебя наверняка найдется для меня работа, а?

– Работа? – озадачился Джон.

– Ну, ты мог бы взять меня кем-то вроде личного секретаря, – сказал Марвин. – Порученцем. Как в этом случае, с часами твоего отца. Скажи, ведь я проделал это первоклассно, а? Если бы тот тип из ломбарда заметил твое имя, выгравированное на часах, тысячей долларов, которую ты мне прислал, отделаться бы не удалось.

Джон уставился на него. Он чувствовал себя захваченным врасплох.

– Не знаю…

– Тебе же нужен такой человек, ты что, не понимаешь? – В голосе Марвина появился тот назойливый, клянчащий тон, каким он уговаривал Константиноса дать ему дополнительный кредит. – Ты теперь богат и знаменит. Ты шагу не можешь ступить без телохранителя. На тебя всюду таращатся. Твои деньги – это золотая клетка, поэтому тебе нужен личный секретарь. Кто-нибудь вроде меня – интеллигентный, находчивый, заслуживающий доверия. Кого ты можешь послать незаметно натаскать тебе каштанов из огня…

Джон чувствовал себя загнанным в угол. Ему совсем не нравилось предложение Марвина. Где бы Марвин ни работал, он всегда жаловался, что его нещадно эксплуатируют. И со временем Джон стал сомневаться, такой ли уж безвинной жертвой был сам Марвин.

С другой стороны – чем дольше Марвин его уговаривал, тем более неотвратимым казался ему этот шаг. Как будто новый базис для их отношений мог возникнуть только таким путем.

– Ну хорошо, – сказал он наконец без особого воодушевления. – Считай, что ты принят.

– Эй, я знал, что могу на тебя рассчитывать, старина, – расплылся Марвин в улыбке. – Тогда я останусь здесь жить; в конце концов твой секретарь всегда должен быть у тебя под рукой, а? – Должно быть, при этих словах тень пробежала по лицу Джона, потому что Марвин поспешил добавить: – На первое время. Я думаю, ненасытная Константина все равно потребует, чтобы я переехал к ней. Ах, да, – вспомнил он, – а сколько ты собираешься мне платить?

У Джона не было желания ломать над этим голову:

– А сколько ты хотел?

– Как насчет пяти тысяч долларов в месяц?

– О'кей.

Что такое были для него, в конце концов, пять тысяч долларов? Долгий вздох, не более того. Кроме того, все равно кончится тем, что Марвин все время будет пропадать у Константины.

Джону пришла в голову одна мысль, и он достал блокнот, который был с ним в самолете.

– У меня сразу есть для тебя дело.

– Ну, вы только посмотрите на него, – сказал Марвин с прохладцей.

– Мне нужно несколько англоязычных книг. Джереми я не могу это поручить, потому что он испанец и по-английски понимает не больше, чем необходимо для дворецкого. А ехать самому, с телохранителем и все такое, мне бы не хотелось.

– Книги? – судя по виду Марвина, он впервые в жизни слышал это слово.

– Все, что сможешь найти про защиту окружающей среды, рост населения, парниковый эффект, загрязнение воздуха, вымирание видов, озоновые дыры и так далее. Ты должен собрать целую библиотеку на тему будущего Земли.

– Момент, – проворчал Марвин. – Я должен все записать. Есть у тебя чем записать?

Джон дал ему шариковую ручку из своего блокнота, и тот стал царапать на обложке своего журнала.

– Ну, как там? Защита природы и что еще?

Джон еще раз продиктовал ему список.

– И, кроме того, книги на тему экономики и финансов. Все, что сможешь найти.

– Тебе понадобятся, наверное, целые стеллажи.

– Да. Их ты тоже закупишь. И установишь. Один из маленьких салонов перестроим в библиотеку.

Марвин нахмурил лоб, пока писал.


Дата добавления: 2015-07-21; просмотров: 57 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Один триллион долларов 12 страница| Один триллион долларов 14 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.034 сек.)