Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

ГЛАВА XXVI Крымская болезнь отца. Отношение к смерти. Желание пострадать. Болезнь матери

ГЛАВА XV Сергей Николаевич Толстой | ГЛАВА XVI Фет. Страхов. Ге | ГЛАВА ХVII Тургенев | ГЛАВА XVIII Гаршин | ГЛАВА XIX Первые «темные». Убийство Александра II. Шпион | ГЛАВА XX Конец 1870-х годов. Перелом. Шоссе | ГЛАВА XXI Переезд в Москву. Сютаев. Перепись. Покупка дома. Федоров. Соловьев | ГЛАВА XXII Физический труд, сапоги, покос | ГЛАВА ХХIII Отец как воспитатель | ГЛАВА XXIV Моя женитьба. Письма отца. Ванечка. Его смерть |


Читайте также:
  1. B) вино, полученное из шампанских виноматериалов путем вторичного брожения в герметических сосудах под давлением
  2. I Язвенная болезнь желудка и ДПК
  3. II. . Закрепление пройденного материала.
  4. II. Закрепление материала предыдущего занятия.
  5. II. Закрепление материала предыдущих занятий.
  6. II. Метод и Материал
  7. II. Повторение изученного материала.

Осенью 1901 года отец заболел какой-то неотвязной лихорадкой, и доктора посоветовали ему на зиму уехать в Крым.

Графиня Панина любезно предоставила ему свою дачу «Гаспра» около Кореиза, где он и провел всю зиму1.

Вскоре по приезде туда отец простудился и заболел последовательно двумя болезнями — воспалением легких и брюшным тифом.

Одно время его положение было так плохо, что врачи были почти уверены в том, что он больше уже не встанет.

Несмотря на то что иногда температура больного поднималась довольно высоко, он все время был в памяти, почти каждый день диктовал какие-нибудь мысли2 и сознательно готовился к смерти.

Вся семья была в сборе, и все мы поочередно участвовали в уходе за ним.

С удовольствием вспоминаю те немногие ночи, которые мне пришлось подежурить около него, сидя на балконе у открытой двери и прислушиваясь к его дыханию, к каждому шороху в его комнате.

Главная моя обязанность, как наиболее сильного из семьи, была подымать отца и держать его в то время, как под ним меняли постельное белье.

Приходилось, пока перестилали постель, держать его, как ребенка, на вытянутых руках.

Помню я, как у меня один раз от напряжения задрожали мускулы.

Он посмотрел удивленно и спросил:

— Неужели тяжело? Какие пустяки.

Мне тогда вспомнился тот случай из детства, когда он замучил меня верховой поездкой по Засеке и спрашивал: «Ты не устал?»

В другой раз, во время этой же болезни, он хотел заставить меня нести его на руках вниз, по каменной витой листнице.

— Возьми, как носят детей, и неси.

И он ни капли не боялся, что я могу оступиться и разбить его насмерть.

Я насилу настоял на том, чтобы нести его в кресле втроем.

Боялся ли отец смерти?

На этот вопрос одним словом ответить нельзя.

Как натура очень стойкая и сильная физически, он инстинктивно всегда боролся не только со смертью, но и со старостью.

Ведь до последнего года он так и не сдался, — все делал для себя сам, и даже ездил верхом.

Поэтому предполагать, что у него совершенно не было инстинктивного страха смерти, нельзя.

Этот страх у него был, и даже в большой степени, и он с этим страхом постоянно боролся.

Победил ли он его.

Отвечу определенно, что —да.

Во время болезни он много говорил о смерти и подготовился к ней твердо и сознательно.

Почувствовав себя слабым, он пожелал со всеми проститься и по очереди призывал к себе каждого из нас, и каждому он сказал свое напутствие.

Он был так слаб, что говорил полушепотом, и, простившись с одним, он некоторое время отдыхал и собирался с силами.

Когда пришла моя очередь, он сказал мне приблизительно следующее:

«Ты еще молод, силен и обуреваем страстями. Поэтому ты еще не успел задумываться над главными вопросами жизни. Но время это придет, я в этом уверен. Тогда знай, что ты найдешь истину в евангельском учении. Я умираю спокойно только потому, что я познал это учение и верю в него. Дай бог тебе это понять скорее. Прощай».

Я поцеловал ему руку и тихонько вышел из комнаты.

Очутившись на крыльце, я стремглав кинулся в уединенную каменную башню и там в темноте разрыдался, как ребенок...

Когда я огляделся, я увидал, что около меня, на лестнице, кто-то сидел и тоже плакал.

Так я простился с отцом за девять лет до его смерти, и мне это воспоминание дорого, потому что я знаю, что если бы мне пришлось с ним видеться перед его смертью в Астапове, он не мог бы сказать ничего иного.

Возвращаясь к вопросу о смерти, я скажу, что отец не боялся ее, нет, — за последнее время он часто даже ее желал — он, скорее, интересовался ею. Это «величайшее таинство» интересовало его до такой степени, что интерес этот был близок к любви.

Как он прислушивался к рассказам о том, как умирали его знакомые: Тургенев, Ге, Лесков, Жемчужников и другие.

Он выпытывал всякую мелочь. Всякая подробность, на первый взгляд незначительная, для него была интересна и важна.

В «Круге чтения» несколько дней и седьмое ноября посвящены исключительно мыслям о смерти.

«Жизнь есть сон, смерть —пробуждение»,— писал он под числом, роковым образом совпадающим со днем его смерти — ожидая этого пробуждения3.

— Если мы не знаем, что ожидает нас после смерти,— значит, нам не должно этого знать, — говорил он.

Между прочим, по поводу «Круга чтения» не могу не привести одного характерного эпизода, рассказанного одной из коих сестер.

Когда отец затеял составлять свой сборник мыслей мудрых людей, названный им «Кругом чтения», он сообщил об этом одному из своих друзей.

Через несколько дней этот «друг»4 снова приехал к отцу и с первых же слов, обратясь к нему, сказал, что его жена, и он, обдумав его план новой книги, пришли к заключению, что надо назвать ее не «Кругом чтения», а «На каждый день».

На это отец ответил, что «Круг чтения» ему больше нравится, так как слово «круг» дает представление о непрерываемости чтения, что он и хотел выразить этим заглавием.

Проходит полчаса, «друг» подходит опять к отцу и буквально повторяет ту же фразу.

На этот раз отец промолчал.

Вечером, когда «друг» собрался уезжать, он, прощаясь и держа руку отца в своей, снова сказал: «Все-таки, Лев Николаевич, я должен вам сказать, что моя жена и я,обдумывая...» — и т. д., опять то же самое.

— Нет, умирать, скорее умирать! — простонал отец, проводив друга. — В сущности, не все ли равно, «Круг чтения», «На каждый день». Нет, умирать пора, так жить больше нельзя.

И что же? Все-таки одно из изданий мыслей мудрецов было названо не «Круг чтения», а «На каждый день».

«Ах, душенька, с тех пор как появился этот господин ***, я, право, не знаю, что в сочинениях Льва Николаевича написано им и что написано г-ном ***», — с грустью говорила чистая сердцем и незлобивая покойница Марья Александровна Шмидт.

Такое вторжение в авторскую деятельность отца на языке «друга» носило скромное название, «предположительных поправок»5, и несомненно, что Марья Александровна была права, ибо никто никогда не узнает, где кончается то, что писал отец, и где начинаются его уступки

настойчивым «предположительным поправкам» г-на***, тем более что предусмотрительный советчик условился с моим отцом, чтобы он вместе с ответами возвращал ему все его подлинные письма. Таким образом, г-н*** предусмотрительно навсегда заметает плоды своих интриг.

Наряду с проявлявшимся у отца желанием смерти у него за последние годы его жизни была еще одна заветная мечта, к которой он открыто стремился, — это желание пострадать за свои убеждения.

На эти мысли прежде всего наталкивали его те административные преследования, которым при его жизни подвергались многие из его друзей и единомышленников.

Когда он узнавал, что кого-нибудь из-за распространения его сочинений сажали в острог или высылали, он действительно волновался так, что его становилось жалко.

Я помню случай, когда я приехал в Ясную через несколько дней после ареста Н. Н. Гусева6.

Два дня я прожил с отцом и только и слышал, что о Гусеве.

Точно весь мир клином сошелся на этом человеке. И признаюсь, что хотя я сам жалел Гусева, сидевшего в то время в Крапивенской тюрьме, но во мне шевельнулось дурное чувство обиды, что отец так мало обращал внимания на меня и на всех окружающих и так отдался весь мыслям о Николае Николаевиче.

Охотно сознаюсь, что я в своем непосредственном чувстве был неправ. Если бы я перенесся в то, что в это время испытывал отец, я почувствовал бы это тогда же.

Еще в 1896 году, по поводу ареста в Туле женщины-врача Холевинской, отец написал министру юстиции Муравьеву длинное письмо, в котором он говорил о неразумности, бесполезности и жестокости мер, принимаемых правительством против тех лиц, которые распространяют его запрещенные сочинения, и просит все меры наказания, устрашения или пресечения зла направить против того, кто считается виновником его...7 «тем более что я заявляю вперед, что я буду, не переставая, до своей смерти, делать то, что правительство считает злом, а что я считаю своей священной перед богом обязанностью»8.

Конечно, ни это, ни следующие, подобные этому вызовы отца никаких последствий не имели, и высылки и аресты близких ему лиц не прекращались.

Перед всеми этими людьми отец считал себя нравственно обязанным, и с каждым годом на его совесть ложились все новые и новые тяжести.

В 1908 году, перед своим юбилеем, отец пишет А. М. Бодянскому:

«Действительно, ничто так вполне не удовлетворило бы меня и не дало бы мне такой радости, как именно то, чтобы меня посадили в тюрьму, в хорошую, настоящую тюрьму, вонючую, холодную, голодную...»

Этот поступок... «доставил бы мне на старости лет, перед моей смертью, истинную радость и вместе с тем избавил бы меня от всей предвидимой мною тяжести готовящегося юбилея»9.

И это пишет тот же человек, который из-за произведенного у него в Ясной Поляне в 1862 году обыска и из-за подписки о невыезде, отобранной у него судебным следователем (когда в 1872 году бык забодал нашего пастуха), негодовал до такой степени, что оба раза хотел экспатриироваться.

Очень тяжелые минуты пережил мой отец во время опасной болезни мама, осенью 1906 года.

Узнав о ее болезни, все мы, дети, съехались в Ясную Поляну.

Мама лежала уже несколько дней в постели и страшно мучилась невозможными болями живота.

Приехавший по нашему вызову профессор В. Ф. Снегирев определил распадающуюся внутреннюю опухоль и предложил сделать операцию.

Для большей уверенности в своем диагнозе и для консультации он попросил вызвать из Петербурга профессора Н. Н. Феноменова, но болезнь мама пошла такими быстрыми шагами, что на третий день, рано утром, Снегирев разбудил всех нас и сказал, что он решил не ждать Феноменова, потому что если не сделать операцию сейчас же, то мама умрет.

С этими же словами он пошел и к отцу.

Папа совершенно не верил в пользу операции, думал, что мама умирает, и молитвенно готовился к ее смерти.

Он считал, что «приблизилась великая и торжественная минута смерти, что надо подчиниться воле божьей и что всякое вмешательство врачей нарушает величие и торжественность великого акта смерти».

Когда доктор определенно спросил его, согласен ли он на операцию, он ответил, что пускай решает сама мама и дети, а что он устраняется и ни за, ни против говорить не будет.

Во время самой операции он ушел в Чепыж и там ходил один и молился.

— Если будет удачная операция, позвоните мне в колокол два раза, а если нет, то... Нет, лучше не звоните совсем, я сам приду, — сказал он, передумав, и тихо потел к лесу.

Через полчаса, когда операция кончилась, мы с сестрой Машей бегом побежали искать папа.

Он шел нам навстречу, испуганный и бледный.

— Благополучно! Благополучно! — издали закричали мы, увидав его на опушке.

— Хорошо, идите, я сейчас приду, — сказал он сдавленным от волнения голосом и повернул опять в лес.

Через несколько времени после пробуждения мама от наркоза он взошел к ней и вышел из ее комнаты в подавленном и возмущенном состоянии.

«Боже мой, что за ужас! Человеку умереть спокойно не дадут! Лежит женщина с разрезанным животом, привязана к кровати, без подушки... и стонет больше, чем до операции. Это пытка какая-то!»

Только через несколько дней, когда здоровье матери восстановилось совсем, отец успокоился и перестал осуждать докторов за их вмешательство.


Дата добавления: 2015-07-20; просмотров: 62 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
ГЛAВA XXV Помощь голодающим| ГЛАВА XXVII Смерть Маши. Дневники. Обмороки. Слабость

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.011 сек.)