Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Об опыте 1 страница

О средствах передвижения | О стеснительности высокого положения | Об искусстве беседы | О суетности 1 страница | О суетности 2 страница | О суетности 3 страница | О суетности 4 страница | О суетности 5 страница | О том, что нужно владеть своей волей | О хромых |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

 

Нет стремления более естественного, чем стремление к знанию. Мыприбегаем к любому средству овладеть им. Когда для этого нам недостаетспособности мыслить, мы используем жизненный опыт,

 

Per varios usus artem experientia fecit:

Exemplo monstrante viam, [3226]

 

средство более слабое и менее благородное, но истина сама по себе стольнеобъятна, что мы не должны пренебрегать никаким способом, могущим к нейпривести. Существует столько разнообразных форм мышления, что мызатрудняемся, какую избрать. Столь же многочисленны виды опыта. Выводы, ккоторым мы пытаемся прийти, основываясь на сходстве явлений, недостоверны,ибо явления всегда различны: наиболее общий для всех вещей признак — ихразнообразие и несходность. Стараясь привести самый яркий пример сходствамежду вещами, и греки, и латиняне, и мы вспоминаем о яйцах. Однако женаходились люди, и, между прочим, был один такой в Дельфах, которыеобнаруживали различие между яйцами: этот человек никогда не принимал однояйцо за другое и, имея несколько кур, умел разбираться, какое яйцо снесенотой или иной курицей [3227]. Произведения же наших рук в основе своей несходны:в искусстве ничто никогда не бывает одинаково. Ни Перрозе, ни любой другойфабрикант игральных карт не в состоянии отполировать и выбелить их рубашку,чтобы хоть некоторые игроки не сумели обнаружить различие между этимикартами, увидев их в руках своих партнеров.

Сходность между вещами, с одной стороны, никогда не бывает так велика,как несходность между ними — с другой. Природа словно поставила себе цельюне создавать ничего, что было бы тождественно ранее созданному.

Тем не менее я не одобряю мнения того человека, который рассчитывал припомощи дробности законов обуздать произвол судей, назначив каждому сверчкусвой шесток: он не понимал, что возможностей свободно и широко толковатьлюбой закон столько же, сколько самих законов. И насмешкой звучат притязаниялюдей, рассчитывающих уменьшить или даже вовсе прекратить наши споры,приводя нам те или иные слова Библии. Тем более что ум наш для опровержениячужих взглядов находит поле не менее широкое, чем для изложения своихсобственных, и что толкование старых текстов вызывает такие же острые игневные споры, как появление новых трудов. Мы видим, как ошибался человек,рассчитывавший на дробность законов. Ибо у нас во Франции законов больше,чем во всем остальном мире, и больше даже, чем понадобилось бы, чтобынавести порядок во всех мирах Эпикура [3228]: ut olim flagitiis, sic nunclegibus laboramus [3229]. И нашим судьям приходитсяприбегать к столь разнообразным толкованиям и решениям, что, кажется, ни укого никогда не было такой свободы и такой возможности для произвола. Чегодостигли наши законодатели, когда выбрали сто тысяч каких-то примеров иотдельных фактов и к ним пристегнули сотню тысяч законов? Это количество нив какой мере не соответствует бесконечному разнообразию человеческих деяний.Сколько бы новых суждений и взглядов у нас ни вырабатывалось, жизнь породитеще большее разнообразие явлений. Добавьте еще в сто раз больше: все равно вчисле событий и дел будущего не найдется ни одного, которое среди тысяч ужеотобранных и классифицированных нами явлений нашло бы себе настолько полноесоответствие, что между ними не обнаружилось бы таких различий, которыепотребовали бы и особого суждения. Наши всегда различные и переменчивыедействия не имеют почти никакого отношения к твердо установленным изастывшим законам. Наиболее подходящи для нас — и наиболее редки — самые изних простые и общие. Да и то я считаю, что лучше обходиться совсем беззаконов, чем иметь их в таком изобилии, как мы.

Природа всегда рождает законы гораздо более справедливые, чем те,которые придумываем мы. Доказательство тому — золотой век, каким онизображается у поэтов, а также то состояние, в котором живут народы, неведавшие иных законов, кроме естественных. Среди этих народов есть такие,которые не имеют никаких постоянных судей и за решением возникающих у нихспоров обращаются к любому страннику, путешествующему в их горах. А другие вдни торга назначают кого-либо из своей среды, и тот на месте разбирает ихспоры. Разве плохо было бы, если бы и у нас самые мудрые решали все споры взависимости от обстоятельств, на глаз, без непременной оглядки на уже бывшиеслучаи и без того, чтобы их решение стало примером для будущего? Обувьдолжна быть каждому по ноге. Король Фердинанд, посылая колонистов в Индию,мудро предусмотрел, чтобы среди них не было ученых законников, опасаясь, чтои в Новом Свете расплодятся суды, ибо юриспруденция как наука естественнопорождает споры и разногласия. Король, как в свое время Платон, полагал, чтолюбая страна только терпит от юристов и медиков [3230].

Почему наш язык, которым мы говорим в обыденной жизни, столь удобный вовсех других случаях, становится темным и малопонятным в договорах изавещаниях, и почему человек, умеющий ясно выражаться, что бы ни говорил ини писал, не находит в юридических документах такого способа изложить своимысли, который не приводил бы к сомнениям и противоречиям? Единственнопотому, что великие мастера этого искусства, особенно прилежно стараясьотбирать торжественно звучащие слова и изысканно формулировать оговорки, тактщательно взвесили каждый слог, так основательно обработали все видылитературного стиля, что завязли и запутались в бесчисленных риторическихфигурах и в таких мелких подразделениях юридических казусов, которые уже неподпадают ни под какие нормы и правила и разобраться в которых нетвозможности. Confusum est quidquid usque in pulverem sectum est [3231]. Кто не видел, как детипытаются собрать в крупные капли некоторое количество ртути? Чем больше ониее давят, сжимают, стараются подчинить своему желанию, тем настойчивеервется на свободу этот своевольный металл: он не поддается их стараниям,дробится на мельчайшие капельки, которых и не сосчитать. Так же и с языкомюриспруденции: чем больше в нем тонкостей, тем больше сомнений порождают онив умах людей. Нас толкают на то, чтобы мы увеличивали и разнообразиливозникающие затруднения: их удлиняют, их сеют повсюду. Создавая все новые иновые вопросы, перетасовывая их и так и этак, приводят к тому, что колебанияи споры множатся, кишат: так почва становится плодороднее, если ее глубоковспахивать, дробя при этом крупные комья. Difficultatem facit doctrina [3232]. Ульпиан порождал в нас сомнения;читая Бартоло и Бальдо [3233], мы станем еще больше сомневаться. Надо быловсячески сглаживать следы этого бесконечного разнообразия мнений, а нехвалиться ими и не морочить голову потомкам.

Не знаю, право, что можно сказать по этому поводу, но сам опытпоказывает, что от множества толкований истина как бы раздробляется ирассеивается. Аристотель писал так, чтобы быть понятным. Если ему это неудалось, то какой-то другой человек, которому не сравняться с Аристотелем,или третий, наверное, достигнут еще меньшего успеха, чем тот, кто излагаетсвои собственные мысли. Раскрывая содержание предмета, мы льем столько воды,что он словно растекается у нас из-под рук. Из одного делаем тысячу и,беспрестанно дробя его, превращаем в бесконечные рои Эпикуровых атомов.Никогда не бывает, чтобы два человека одинаково судили об одной и той жевещи, и двух совершенно одинаковых мнений невозможно обнаружить не только удвух разных людей, но и у одного и того же человека в разное время. Обычноменя одолевают сомнения как раз по поводу того, на что комментатор несоизволил обратить внимание. Я чаще спотыкаюсь на гладком месте, подобно темлошадям, которые, как мне известно, начинают хромать на ровной дороге.

Кто усомнится, что глоссы лишь увеличивают сомнения и невежество, когданикакие толкования не облегчили понимания ни одной написанной человеком илибоговдохновенной книги, важной и нужной для всех? Сотый комментатор отсылаетнас к своему продолжателю, а у того узел оказывается запутанным еще сложнееи хитрее, чем у первого.

Бывает ли, чтобы мы решили: для этой книги хватит, о ней уже всесказано? В судебных тяжбах это еще очевиднее. Нет числа ученым юристам, ихопределениям и толкованиям, которым придают авторитет и силу закона. Носпособны ли мы положить конец охоте нагромождать толкования? Приближаемся лимы хоть немного к спокойному взаимопониманию? Нуждаемся ли мы теперь вменьшем числе адвокатов и судей, чем тогда, когда весь этот тяжкий груззаконов едва начинал накапливаться? Напротив, мы затемняем, погребаем своеразумение; мы обретаем его вновь, лишь совладав с бесчисленными замками изасовами. Люди не замечают естественного недуга, терзающего их разум: он всерыщет да ищет, колобродит, что-то строит и путается в собственныхпостроениях, как шелковичные черви, и под конец задыхается в них. Mus inpice [3234]. Ему кажется, что он усмотрел вдалеке светнекоей воображаемой истины, но пока он стремится туда, путь ему преграждаюттакие препятствия, трудности и новые задачи, что он шалеет и сбивается сдороги. Совершенно то же самое произошло с собаками из басни Эзопа, которые,увидев, что в море плавает нечто похожее на мертвое тело, и будучи не всостоянии до него добраться, задумали вылакать отделявшую их от добычи водуи захлебнулись. Сюда же относятся и слова Кратеса о произведениях Гераклита,что для них нужен читатель, умеющий хорошо плавать, дабы глубина и сложностьГераклитова учения не поглотила и не доконала их [3235].

Если мы бываем довольны тем, что другие или же мы сами добыли в этойпогоне за знанием, то лишь по слабости своих способностей: человек болеепытливого ума не будет доволен. За ним пойдет кто-то другой (пойдем и мысами), открывая новые пути. Пытливости нашей нет конца: конец на том свете.Удовлетворенность ума — признак его ограниченности или усталости. Ни одинблагородный ум не остановится по своей воле на достигнутом: он всегда станетпритязать на большее, и выбиваться из сил, и рваться к недостижимому. Еслион не влечется вперед, не торопится, не встает на дыбы, не страдает —значит, он жив лишь наполовину. Его стремления не знают четкой намеченнойцели и строгих рамок, пища его — изумление перед миром, погоня занеизвестным, дерзновение. То же было ив оракулах Аполлона, всегдадвусмысленных, темных, уклончивых; они не давали настоящего удовлетворения,а только заполоняли и тревожили сознание. Все это — беспорядочное, нонепрерывное движение вперед, по неизведанным путям и к неясной цели. Мыслинаши воспламеняются, бегут друг за другом, одна порождает другую.

 

Так видим мы, склонившись у ручья:

Струю сменяет новая струя,

Друг с другом слиты, вдаль они текут,

Но друг от друга без конца бегут.

Одна другую мчаться заставляет,

Другая третью в беге обгоняет,

Погоня их и бегство — труд напрасный:

Ручей един, хоть струи вечно разны [3236].

 

Гораздо больше труда уходит на перетолкование толкований, чем натолкование самих вещей, и больше книг пишется о книгах, чем о каких-либоиных предметах; мы только и делаем, что составляем глоссы друг на друга.

Комментаторы повсюду так и кишат, а настоящих писателей — самаямалость.

Разве самая первая и самая славная ученость нашего времени не в том,чтобы уметь понимать ученых? Разве это не общая и последняя цель обучениянаукам?

Мнения наши перерастают одно в другое: первое служит стеблем длявторого, второе для третьего. Так мы и поднимаемся со ступеньки наступеньку. И получается, что тому, кто залез выше всех, часто выпадаетбольше чести, чем он заслужил, ибо, взобравшись на плечи предыдущего, онлишь чуточку возвышается над ним.

Как часто я глупейшим, может быть, образом говорил в своей книге о нейсамой! Глупейшим хотя бы по той причине, что должен же был я помнить, какотзывался о тех, кто поступает точно так же, а именно: эти столь частыеоглядки на собственный труд свидетельствуют, что сердце их трепещет от любвик нему и что даже самые резкие и презрительные слова, которыми они егобичуют, не что иное, как жеманное притворство материнской нежности. Ведь, поАристотелю, самовосхваление и самоуничижение часто бывают порождены одною итой же гордыней [3237]. Ибо мое извинение, что в этом случае я имею право набольшую свободу, чем другие, так как пишу ведь о себе и о своихпроизведениях, как о прочих своих делах, и что моя тема — это я сам, — этомое извинение, может быть, примут далеко не все.

В Германии я убедился, что после Лютера его учение вызвало не меньше идаже больше раздоров и споров, чем сам он высказал сомнений насчет истинСвященного Писания. Наши разногласия чисто словесные. Я спрашиваю: что естьприрода, сладострастие, круг, субстанция? Вопрос выражен словами, и в словахже дается ответ. «Камень есть тело». Но тот, кто станет спрашивать дальше:«А что такое тело?» — «Субстанция». — «А субстанция?» — в конце концовприпрет отвечающего к стене. Одно слово разменивают на другое, часто ещеменее известное. Я лучше разумею, что такое человек, чем что такое животное,смертное ли, разумное ли. Чтобы разрешить одно мое сомнение, мне предлагаюттри новых: это же головы гидры [3238]. Сократ спросил у Мемнона, что естьдобродетель.

«Существует, — ответил Мемнон, — добродетель мужская и добродетельженская, добродетель должностного лица и частного человека, ребенка истарца». «Вот хорошо! — вcкричал Сократ. — Мы искали одну добродетель, а утебя их оказывается уйма» [3239]. Мы задаем один вопрос, а вместо ответаполучаем их целый рой. Как ни одно событие и ни один предмет не бываютсовершенно похожи на другое событие и другой предмет, так не может бытьмежду ними и полного различия. Природа в этом смешении проявила необычайнуюмудрость. Если бы во внешности у нас не было ничего общего, человека нельзябыло бы отличить от животного; если бы мы были во всем схожи, нас нельзябыло бы отличить друг от друга. Все вещи взаимосвязаны некими общимипризнаками, никакое подобие не бывает полным, отношения, познающиеся изопыта, всегда не вполне достоверны и совершенны, и однако же сравнениювсегда есть за что уцепиться. Вот почему можно пользоваться законами,которые в какой-то мере подходят к любому нашему делу, благодаря различнымокольным, притянутым за волосы и сомнительным толкованиям.

Поскольку моральные предписания, относящиеся к личному долгу каждогочеловека, устанавливаются, как мы видим, с таким трудом, удивительно ли, чтозаконы, упорядочивающие отношения между людьми, вырабатывать еще труднее?Поразмыслите о юридических нормах, которым мы подчиняемся: это же подлинноесвидетельство человеческого неразумия — столько в них противоречий и ошибок.В нашем праве обнаруживается так много несправедливости и в смысле мягкостии в смысле строгости, что я, право, не знаю, часто ли можно найти правильныйсредний путь между ними. И все это больные органы и уродливые члены самоготела, самого существа правосудия. Вот приходят ко мне крестьяне, торопясьсообщить, что они только что нашли в принадлежащем мне лесу человека,избитого до смерти, но еще дышащего, который попросил их сжалиться над ним,дать ему напиться и поднять его. При этом они добавляют, что не решилисьподойти к нему и поскорее убежали, боясь, как бы слуги закона не увидели ихна этом месте и как бы им не пришлось, подобно всем тем, кого застают у телаубитого, отвечать за это дело и окончательно погибнуть: у них ведь нет ниденег, ни иных средств защитить себя от обвинения. Что я мог им сказать?Несомненно, им пришлось бы пострадать, прояви они человечность.

Сколько было случаев, когда невиновного постигала кара, и притом не повине судей? А сколько было таких же случаев, никем никогда не обнаруженных?На моих глазах произошел такой случай. Несколько человек были присуждены ксмертной казни за убийство, причем приговор этот не был еще объявлен, но онем вынесли твердое согласное решение. И вот судьи получают от чиновниководной находящейся по соседству низшей судебной инстанции извещение, что уних есть заключенные, добровольно сознавшиеся в этом преступлении ипролившие ясный свет на все дело. Тем не менее судьи начинают совещаться,следует ли отложить приведение в исполнение приговора, вынесенного первымобвиняемым. Высказывают разные соображения о необычности данного случая, отом, что он может явиться прецедентом для отсрочек в других случаях, чтообвинительный приговор вынесен по всем юридическим правилам и судьям не вчем себя упрекать. Одним словом, бедняги были принесены в жертву юридическойформуле. Филипп или кто-то другой разрешил подобную же задачу следующимспособом. После того, как он весьма решительно присудил одного человека куплате другому очень большого штрафа, обнаружилось, что это его решение былонеправильным. С одной стороны, приходилось считаться с доводамисправедливости, с другой — с доводами юридических норм. Он принял и те идругие, оставив приговор в силе и из своих средств вернув осужденномууплаченный им штраф [3240]. Но тут дело оказалось поправимым; люди же, окоторых я говорю, были самым непоправимым образом повешены. Мало липриходилось мне видеть приговоров более преступных, чем само преступление?

Все это вызывает у меня в памяти мнение древних: тот, кто стремится кнекоей общей правде, вынужден допускать неправду в частностях, и тому, ктохочет справедливости в делах великих, приходится совершать несправедливостьв мелочах [3241], а правосудие человеческое действует на манер медицины [3242],с точки зрения которой все полезное тем самым правильно и честно.Припоминается мне и положение стоиков о том, что в своем творчестве природабольшей частью попирает справедливость, и учение киренаиков, что несуществует вещей, которые были бы справедливы сами по себе, ибо правосудиесоздают обычаи и законы [3243], и воззрения феодорян, полагающих, что длямудрого воровство, святотатство и всякого рода разврат вполне допустимы,если он убежден, что они ему на пользу [3244].

Тут ничем не поможешь. Я, подобно Алкивиаду, никогда, насколько этобыло бы в моих силах, не вручил бы свою судьбу одному человеку, так чтобыжизнь моя и честь зависели от ума и ловкости моего защитника больше, чем отмоей невиновности [3245]. Я скорее доверился бы трибуналу, способному отдатьдолжное и моим добрым делам и моим проступкам, на который я могу надеяться,даже опасаясь его решения. Безнаказанность — недостаточное воздаяниечеловеку, который делает больше, чем просто не совершает преступления. Нашеправосудие протягивает нам лишь одну руку, да и то левую. Кем ты ни будь,без ущерба не обойдешься.

Китайское царство, не имевшее с нами общения и не ведавшее нашихзаконов и наших искусств, тем не менее во многом их превзошло: история егоучит, насколько мир обширнее и разнообразнее, чем древние и даже мы самиполагали. Так вот в Китае чиновники, которых государь посылает обследоватьсостояние провинций, не ограничиваются наказанием тех, кто недобросовестновыполняет свои обязанности, но и весьма щедро раздают награды тем, ктоделает возложенное на него дело особенно ревностно и с большим тщанием, чемтого требует простой долг. Люди являются к этим посланцам государя не толькочтобы защищаться, но и чтобы получать поощрение, не только завознаграждением, но и за подарком [3246].

Слава богу, еще ни один судья не говорил со мною в качестве именносудьи по какому бы то ни было делу — моему лично или другого лица,уголовному или гражданскому. Не бывал я и ни в какой тюрьме — даже хотя быиз любопытства. Воображение у меня так развито, что даже один вид тюрьмы мненеприятен. Моя потребность в свободе так велика, что если бы мне вдругзапретили доступ в какой-то уголок, находящийся где-нибудь в индийскихземлях, я почувствовал бы себя в некоторой степени ущемленным. И я не сталбы прозябать там, где вынужден был бы скрываться, если бы где-то в другомместе можно было обрести свободную землю и вольный воздух. Боже мой, кактрудно было бы мне переносить участь стольких людей, прикованных к какому-тоопределенному месту в нашем государстве, лишенных доступа в главные города икоролевские замки и права путешествовать по большим дорогам за то, что онине желали повиноваться нашим законам! Если бы те законы, под властью коих яживу, угрожали мне хоть кончиком мизинца, я немедленно постарался быукрыться под защиту других законов, куда угодно, в любое место. В нашевремя, когда кругом свирепствуют гражданские распри, все мое малое разумениеуходит на то, чтобы они не препятствовали мне ходить и возвращаться куда икогда мне заблагорассудится.

Однако законы пользуются всеобщим уважением не в силу того, что онисправедливы, а лишь потому, что они являются законами. Таково мистическоеобоснование их власти, и иного у них нет. Впрочем, этого им вполнедостаточно. Часто законы создаются дураками, еще чаще людьми,несправедливыми из-за своей ненависти к равенству, но всегда людьми —существами, действующими суетно и непоследовательно.

Ничто на свете не несет на себе такого тяжелого груза ошибок, какзаконы. Тот, кто повинуется им потому, что они справедливы, повинуется им нетак, как должен. Наши французские законы по своей неупорядоченности инечеткости весьма содействуют произволу и коррупции у тех, кто их применяет.Сформулированы они так темно и неопределенно, что это некоторым образом дажеоправдывает и неподчинение им, и все неправильности в их истолковании,применении и соблюдении. Поэтому можно сказать, что как ни полезен для насопыт вообще, не много пользы принесет нашему жизнеустройству тот, который мычерпаем у иноземцев, если мы оказываемся не способными извлечь выгоду изнашего собственного: ведь свое нам все-таки ближе и, конечно, в достаточноймере может научить нас тому, что нам насущно необходимо.

Тот предмет, который я изучаю больше всякого иного, — это я сам. Этомоя метафизика, это моя физика.

 

Qua deus hanc mundi temperet arte domum,

Qua venit exoriens, qua deficit, unde coactis

Cornibus in plenum menstrua luna redit;

Unde salo superant venti, quid flamine captet

Eurus, et in nubes unde perennis aqua.

Sit ventura dies mundi quae subruat arces. [3247]

 

Quaerite quos agitat mundi labor. [3248]

 

В этом университете я, невежественный и беспечный, всецело подчиняюсьобщему закону, управляющему вселенной. Я знаю о нем достаточно, есличувствую его. Сколько бы я ни познавал, он не отклонится от своего пути, онне изменится ради меня. Безумием было бы надеяться на это, а еще худшимбезумием — огорчаться, ибо закон этот по необходимости единообразен, всеобщи очевиден.

Благонамеренность и одаренность правящего должны начисто освободить насот забот о делах управления. Философские изыскания и помышления служат лишьпищей нашей любознательности. С полным основанием отсылают нас философы кзаконам природы, но им самим эта высокая наука не очень-то по плечу. Ониложно толкуют их и лик ее являют нам слишком уж ярко расписанным, слишкомискаженным, отчего единый предмет и предстает перед нами в столь различныхвидах.

Природа наделила нас ногами для хождения, она же с умом руководит намина жизненном пути. Разум ее не столь искусный, тяжеловесный и велеречивый,как тот, что изобрели философы, но зато он легок и благодатен и во всем, чтообещает разум философов на словах, хорошо помогает на деле тому, кто, ксчастью своему, умеет подчиниться природе бесхитростно и безмятежно, иначеговоря — естественно.

Самый мудрый способ ввериться природе — сделать это как можно болеепросто. О, какой сладостной, мягкой, удобной подушкой для разумно устроеннойголовы являются незнание и нежелание знать! Я предпочел бы хорошо пониматьсамого себя, чем Цицерона. Если я буду прилежным учеником, то мойсобственный опыт вполне достаточно умудрит меня. Кто восстановит у себя впамяти все неистовство своей недавней гневной вспышки, припомнит, куда онаего завела, тот уразумеет лучше, чем из творений Аристотеля, как безобразнастрасть, и с более глубоким основанием отвратится от нее. Кто вспоминает опостигавших его бедствиях, о тех, что ему угрожали, о незначительныхслучайностях, так резко изменивших его жизненные обстоятельства, тотподготовляется к будущим переменам в своей судьбе и к осознанию своегоистинного положения. В жизни Цезаря мы не найдем большего числа поучительныхпримеров, чем в нашей собственной. И жизнь правителя, и жизнь простолюдина —это всегда человеческая жизнь, полная обычных для нее превратностей. Небудем упускать этого из вида. Мы всегда говорим друг с другом о наших самыхнасущных нуждах. Разве со стороны того, кто помнит, как часто он ошибочносудил о вещах, не глупо доверять постоянно и неизменно своему суждению?Когда доводы другого человека убеждают меня в ложности моего мнения, я нестолько узнаю от него нечто новое, узнаю, что проявил невежество именно вданной области (это было бы не такое уж ценное приобретение), сколькоубеждаюсь в своей слабости вообще и в шаткости своего рассудка, вследствиечего и стараюсь исправить все в целом. Так же точно поступаю я и в отношениидругих своих заблуждений, и следование этому правилу приносит мне большуюпользу. Каждый данный случай и все, к чему он относится, я рассматриваю непросто как камень, о который споткнулся: я понимаю, что в походке моей невсе вообще ладно, и стараюсь выправлять свой шаг. Уразуметь, что сказал илисделал какую-то глупость, — это еще пустяки: надо понять, что ты по сутисвоей глуп, — вот наука куда более значительная и важная. Ложные шаги, накоторые наталкивала меня моя память, даже когда она была особенно уверена всебе, не остались без пользы: теперь в ответ на все ее клятвы и заверения язатыкаю уши. Первые же возражения, которые встречает ее свидетельство,настораживают меня, и я уже не решаюсь слепо довериться ей в чем-либосущественно важном и положиться на нее в деле, где замешан кто-то другой. Ихотя другие, может быть, гораздо чаще совершают по недобросовестности теошибки, в которых я повинен из-за недостатка памяти, все же в том или иномделе я охотнее поверю словам, исходящим из уст другого человека, чем своимсобственным. Если бы каждый так же пристально изучал последствия ивоздействия страстей, которым он подвластен, как я поступал в отношении тех,которым поддался сам, он мог бы предвидеть их прилив и несколько умерять егобурное неистовство. Не всегда они внезапно обрушиваются на нас, вцепляясьнам в глотку: тут наблюдается и отдаленная угроза, и постепенное нарастание.

 

Fluctus uti primo coepit cum albescere vento,

Paulatim sese tollit mare, et altius undas

Erigit, inde imo consurgit ad aethera fundo. [3249]

 

В душевной жизни моей рассудок занимает важнейшее место, во всякомслучае, он всячески старается его занять. Он не препятствует свободномуразвитию моих влечений, моим враждебным и дружеским чувствам, даже моейлюбви к самому себе, но они не задевают и не замутняют его. Если он неспособен исправить прочие мои душевные свойства по своему подобию, то, вовсяком случае, он не поддается их вредному влиянию: он живет сам по себе.

Призыв «познай самого себя» имеет, видно, существеннейшее значение,если бог знания и света начертал его на фронтоне своего храма [3250]каквсеобъемлющий совет, который он мог нам дать. Платон говорит, чтоосуществление этой заповеди и есть следование разуму [3251], и Сократ уКсенофонта подтверждает это различными примерами [3252]. Трудности и темныеместа любой науки заметны лишь тем, кто ею овладел. Ибо нужно обладатьнекоей степенью разумения, чтобы заметить свое невежество, и надо толкнутьдверь, чтобы удостовериться, что она заперта. Отсюда и хитроумноеплатоновское положение, что знающим незачем познавать, раз они уже знают, анезнающим тоже незачем, ибо для того, чтобы познать, надо разуметь, чтоименно познаешь [3253]. Точно так же обстоит с познанием самого себя. Каждыйуверен, что в этом отношении у него все в полном порядке, каждый думает, чтоотлично сам себя понимает, но это-то и означает, что решительно никто осамом себе ничего не знает, как показал Сократ Эвтидему у Ксенофонта [3254].Я, не занимающийся ничем иным, нахожу в этой науке такую глубину и стольбесконечное разнообразие, что все мои изыскания приводят меня лишь кощущению того, как много мне еще надо узнать. Своей многократнопризнававшейся мною слабости обязан я склонностью к скромной самооценке, кподчинению предписанным мне верованиям, обязан моим неизменнымхладнокровием, умеренностью во взглядах и отвращением к докучной ибранчливой наглости самодовольных всезнаек — главным врагам истины иподлинной учености. Послушайте-ка их речи: любую чепуху городят ониторжественным слогом заповедей и законов. Nil hoc est turpius quamcognitioni et perceptioni assertionem approbationemoque praecurrere [3255]. Аристарх сказал, что в древние времена с трудомможно было насчитать семь мудрецов, а в его время трудно было найти семьневежд [3256].

Разве мы в наше время можем сказать это не с большим основанием, чемон? Самоуверенность и упрямство — явные признаки глупости. Такой-то сто разна дню зарывался носом в землю, но вот он опять в седле, столь жерешительный и невозмутимый, как и прежде. Можно подумать, что в него вселилиновую душу, силу разумения и что с ним произошло то же, что с древним сыномземли, который, падая и соприкасаясь с землею, обретал новую мощь [3257],

 

cui, cum tetigere parentem,

Iam defecta vigent renovato robore membra. [3258]

 

Уж не рассчитывает ли этот неугомонный упрямец заново воодушевиться дляновой словесной распри? На основании собственного опыта говорю я так олюдском невежестве: оно, на мой взгляд, и есть самое точное знание, какоеможно получить в школе жизни. Те, кто не хочет признать этого, исходя изстоль жалкого примера, как мой или их собственный, могут опереться наСократа, учителя учителей. Ибо философ Антисфен сказал своим ученикам:пойдемте, послушаем Сократа, вместе с вами стану я у него учиться [3259]. И,утверждая положение стоической школы о том, что одной добродетелидостаточно, чтобы сделать жизнь счастливой и ничего больше не желать, ондобавлял: кроме Сократовой силы духа [3260].


Дата добавления: 2015-07-25; просмотров: 49 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
О физиогномии| Об опыте 2 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.017 сек.)