Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Лучший из лучших 11 страница

Аннотация | Лучший из лучших 1 страница | Лучший из лучших 2 страница | Лучший из лучших 3 страница | Лучший из лучших 4 страница | Лучший из лучших 5 страница | Лучший из лучших 6 страница | Лучший из лучших 7 страница | Лучший из лучших 8 страница | Лучший из лучших 9 страница |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

Некоторые слушатели мрачно покачали головой при упоминании о катастрофической неудаче британского отряда под командованием Челмсфорда возле холма Исандлвана в Зулуленде, на противоположном берегу Буффало-Ривер.

Вот уже полгода трупы семисот британских солдат и ополченцев лежали на пыльной равнине возле холма Маленькая Рука, вокруг валялись обломки повозок и прочий мусор. Лорд Челмсфорд покинул поле боя; мертвые остались лежать там, где упали – зулусы вспороли им животы, чтобы выпустить души. Стервятники, шакалы и гиены дочиста обглодали кости. Мысль о том, что британских солдат бросили на поле боя без погребения, подрывала само основание величайшей в мире империи.

– Челмсфорд должен отбить холм обратно, – заявил один из слушателей.

– Нет, сэр, – твердо покачал головой Ральф. – Этим мы навлечем на свои головы еще одно несчастье – из чисто сентиментальных соображений.

– Что же вы предлагаете, мистер Баллантайн? – с неприкрытым сарказмом осведомился старатель.

– Воспользоваться опытом буров.

Взрослые мужчины слушали его – если не с уважением, то по крайней мере с интересом. Опьяненный вниманием юноша позволил себе чертыхнуться:

– Черт побери, эти парни умеют воевать с чернокожими! Всадники прикрывают колонну повозок, которая за несколько минут превращается в оборонительное укрепление. Нужно бить в сердце зулусов – добраться до их стад, выманить боевые отряды на открытое место, где нападающих легко перестрелять, укрывшись за поставленными в круг повозками… – Ральф замолк, не сформулировав до конца план битвы. Внезапно потеряв нить рассуждений, юноша стал заикаться, как идиот. Яркий румянец разлился по загорелому лицу.

Барри Леннокс проследил за взглядом Ральфа и довольно усмехнулся.

Через заднюю дверь в бар вошла Бриллиантовая Лил. Было шесть вечера – час назад она проснулась, потягиваясь и зевая, точно сонный леопард, и встала с постели в затемненной комнате позади питейного заведения.

Слуга наполнил эмалированную ванну горячей водой. Вылив в нее флакончик духов, Лил с наслаждением опустилась в ароматную воду и крикнула управляющего. Глядя в сторону, чтобы не видеть молочно-белые плечи и проглядывающие сквозь пену упругие груди с розовыми сосками, управляющий доложил о вчерашней выручке. Небольшая морщинка прорезала безупречно гладкий лоб хозяйки бара – Лил сосредоточенно слушала. Взмахом руки отпустив управляющего, она вылезла из ванны. Обнаженное тело порозовело от горячей воды, влажные от пара волосы спадали на изящную белую спину. Прихлебывая джин из стаканчика венецианского стекла, Лил принялась пудриться и краситься. Перед зеркалом она практиковала профессиональные ужимки: стрельнула глазками, улыбнулась, сверкнув крошечным алмазом в ровном ряду белоснежных зубов.

Лил внимательно вглядывалась в свое отражение: ей двадцать три года, за спиной – долгий и нелегкий путь после «Мэйфер-хауса», где мадам Гортензия продала ее девственность престарелому министру за сто гиней. Прошло всего десять лет, а кажется, что десяток жизней. Лил с тоской вспоминала годы, проведенные в «Мэйфер-хаусе» – другого дома у нее никогда не было, а мадам Гортензия многое позволяла ей и обращалась как с дочерью: на Рождество и на день рождения всегда дарила красивую шляпку или новое платье. От Гортензии Лил многое узнала о мужчинах, деньгах и власти и за эту науку была безмерно благодарна.

Однажды субботним вечером «Мэйфер-хаус» посетили молодые офицеры из знаменитого кавалерийского полка – они праздновали назначение на службу за границей. Один молодой капитан – удалой, богатый и неотразимый – приметил девушку, и через десять дней Лил отправилась с ним в Индию, а мадам Гортензия рыдала на пристани, махая платочком вслед кораблю, пока он не скрылся за поворотом реки. Еще через сорок дней Лил осталась одна.

Из окна верхнего этажа в отеле «Маунт-Нельсон» она смотрела, как корабль с бравым кавалеристом на борту вышел из Столовой бухты и взял курс на Калькутту. Роскошно обставленный номер смягчил горечь расставания. Лил стряхнула печаль, опрокинула стаканчик джина, приняла ванну, накрасилась и послала за управляющим.

– Мне нечем заплатить за номер, – сказала она и отвела управляющего в спальню – тот не сопротивлялся.

– Мадам, вы позволите дать вам совет? – немного позже спросил он, завязывая галстук и натягивая сюртук.

– Хороший совет никогда не помешает.

– В пятистах милях к северу есть алмазный прииск, где живут пять тысяч старателей, и у каждого карманы набиты алмазами.

Для воскресенья час был ранний, но Лил уже вышла к посетителям. Как говорила мадам Гортензия, приходить нужно задолго до назначенного времени: клиенты будут довольны, а обслуга ничего не стащит. Лил мимоходом оглядела посетителей – воскресные завсегдатаи. Скоро народу прибавится. Наклонившись, она пересчитала бутылки под стойкой бара, убедилась, что восковые печати на горлышках нетронуты.

«Никогда не жадничай, милочка, – поучала мадам Гортензия. – Пиво можно разбавлять водой, ничего другого они не ожидают, но виски должно быть крепким».

Звякнули колокольчики – Лил открыла огромную резную кассу, проверила правильность указанной суммы и провела пальцами по золотым соверенам, аккуратно уложенным в отдельный ящичек. Какое чудесное ощущение! Она взяла монету, словно наслаждаясь ее весом. Золото – единственное, чему Лил доверяла.

Вытирая стойку, новенький бармен наблюдал за хозяйкой в зеркале. Та сделала вид, что положила монету на место – соверен звякнул и тут же опять оказался в ее ладони. Лил закрыла кассу. Интересно, доложит ли бармен о недостаче или промолчит? Лил всегда обращала внимание на подобные мелочи, что и позволило ей разбогатеть в столь юном возрасте.

Лил в очередной раз посмотрела на себя в зеркало, рассматривая лицо и плечи в коварном ярком солнечном свете, который выставляет напоказ самые мелкие недостатки. Кожа вокруг глаз была ровной и свежей, точно лепесток розы, – ни малейших признаков увядания.

«Ты не скоро состаришься, – говорила ей мадам Гортензия, – если будешь пользоваться джином, а не увлекаться им».

Гортензия оказалась права: в двадцать три Лил выглядела на шестнадцать.

Она оторвала взгляд от своего лица и посмотрела на отраженный в зеркале зал. Серебряное покрытие зеркала кое-где пошло темными пятнами и слегка искажало лицо молодого человека, не спускавшего глаз с Лил. Она отвернулась, потом всмотрелась в него повнимательнее: залившийся краской юноша пожирал ее глазами. Сдвинутая на затылок мальчишеская кепка, куртка трещит по швам на крепких, еще растущих плечах – да ведь он явно несовершеннолетний! Этого еще не хватало, и так с комитетом старателей проблемы! Несовершеннолетний – и наверняка без гроша в кармане. Надо его отсюда выпроводить, и побыстрее.

Лил обернулась, уперев руки в боки, и сердито наклонила голову.

– Добрый день, мисс Лил. – Ральф ошалел от собственной наглости: он посмел вслух обратиться к небесному созданию! – Я собирался поставить моим друзьям по стаканчику. Не окажете ли честь выпить с нами, мэм?

Ральф со стуком положил на прилавок золотой соверен.

Лил изящным жестом поправила прическу.

– Мне нравятся щедрые джентльмены, – улыбнулась она, сверкнув бриллиантом в переднем зубе, и кивнула бармену. Ей он нальет из особой бутылки, на которой написано «джин», а внутри – дождевая вода из цистерны на заднем дворе.

А паренек-то симпатичный: подбородок мужественный, зубы ослепительно белые, глаза изумрудно-зеленые. Когда румянец сошел с его лица, оно оказалось гладким и чистым, как у девушки. Такой пылкий и совсем юный мальчик – не то что эти вонючие, грязные, волосатые старатели, с которыми обычно приходится иметь дело.

Пусть мальчишка заплатит за выпивку, а выгнать его всегда успеется.

Неприкрытое восхищение юноши забавляло и льстило.

– Лил, красотка моя! – Барри Леннокс склонился поближе. Лил не отпрянула, несмотря на его вонючее дыхание. – Подставь-ка мне свое ушко.

С отработанной улыбкой Лил подставила ухо и театральным жестом прикрыла его ладонью, изображая секретность.

– Лил, ты сегодня работаешь?

– Барри, дорогой, я всегда рада сыграть с тобой партию в кости. Прямо сейчас или сначала допьешь?

– Нет, я не себя имею в виду. Не хочешь ли оседлать необъезженного жеребчика?

Лил бросила взгляд на Ральфа, и ее улыбка задумчиво смягчилась. Какой славный мальчик! Впервые с тех пор, как бравый кавалерист покинул ее в Кейптауне, Лил почувствовала укол страсти. У нее перехватило дыхание, и она испугалась, что голос может дрогнуть.

– Лил, в такую рань по воскресеньям посетителей в баре немного, – настойчиво уговаривал Барри Леннокс, дыша на нее пивным перегаром. – Парень просто красавчик, впору с тебя деньги брать за удовольствие. Однако я согласен на скидку.

Комок в горле моментально исчез – вместе с задумчивым выражением лица.

– Так и быть, Барри Леннокс, я не стану брать плату за обучение, – деловито ответила Лил. – Десять гиней, как обычно.

Леннокс покачал головой.

– Тебя сантиментами не проймешь. Я пришлю парня. Всего одна просьба: сделай эту встречу особой, пусть он никогда ее не забудет.

– Барри Леннокс, я ведь не учу тебя добывать алмазы!

Лил не оглядываясь вышла. Хлопнула дверь ее спальни. Ральф в смятении проводил девушку взглядом. Барри Леннокс приобнял его за плечи и хрипло зашептал, заходясь похотливым смешком после каждого предложения. Юноша побледнел.

 

– Войдите.

Нежный голос напомнил Ральфу довольное воркование диких голубей на закате.

Держась за дверную ручку, юноша нервно потер мыски ботинок о заднюю часть штанин. На улице он облил голову дождевой водой из цистерны, расчесал мокрые волосы, убрав их со лба. Капельки воды стекли по шее, превратив пыль на заштопанном воротничке рубашки в красную жижицу.

Ральф взглянул на пальцы, сжимавшие дверную ручку: под ногтями черно от грязи. Он торопливо попытался выковырять грязь зубами.

– Войдите! – На этот раз в голосе звучало не воркование, а властная команда.

Ральф нажал на дверную ручку – дверь без усилия распахнулась. Юноша влетел в будуар, словно ядро, выпущенное из пушки, споткнулся о потертый дешевый ковер и упал поперек кровати.

Поверх красочной китайской ширмы, которая отгораживала уголок комнаты, выглядывала Бриллиантовая Лил. Явно позабавленная, она игриво спросила:

– Дорогой, может быть, меня подождешь?

С неуклюжестью щенка Ральф поспешно вскочил с кровати и встал по стойке «смирно» посреди комнаты, обеими руками прижимая кепку к животу.

Из-за ширмы послышались завораживающие звуки: зашуршали кружева, звякнул фарфор, из кувшина с журчанием полилась вода. На китайской ширме были изображены обнаженные женщины, купающиеся в пруду, берега которого заросли ивами. На заднем плане виднелся водопад. Художник на славу постарался, изображая прелести купальщиц.

Ральф почувствовал, что уши и шея опять заливаются краской – и возненавидел себя за это. Жаль, что не взял с собой сигару – в качестве доказательства того, что он взрослый. Жаль, что не надел чистую рубашку. Жаль, что… Дальше жалеть стало некогда: из-за ширмы вышла босая Лил. Пальчики на ногах у нее были пухленькие и розовые, как у ребенка.

– Я видела вас в городе, мистер Баллантайн, – негромко сказала женщина. – На меня произвела впечатление ваша мужественность. Я рада, что мы встретились.

Эти слова чудесным образом сделали Ральфа выше ростом. Дрожь в коленках утихла, юноша снова крепко стоял на ногах.

– Красивое платье? – Лил приподняла длинную юбку и закружилась по комнате.

Широко раскрытые глаза Ральфа горели. Он безмолвно кивнул: возникшая в ногах сила до языка еще не дошла.

Лил подошла к юноше – без каблуков она едва доставала ему до плеча.

– Позвольте я помогу вам снять куртку.

Он остался в одной рубашке.

– Давайте присядем на диван. – Она взяла его за руку и провела через комнату. – Мистер Баллантайн, я вам нравлюсь?

– Да! Конечно! – Он наконец обрел дар речи.

– Можно мне называть вас просто Ральф? У меня такое чувство, словно мы давно знакомы.

Однажды ранним январским утром Лил вышла из «Мэйфер-хауса» и направилась в безлюдный парк. Ночной снегопад покрыл землю белым ковром – ровным и нетронутым. Лил сошла с покрытой гравием дорожки. Под ногами, будто сахарные крупинки, хрустел снег. Оглянувшись, Лил увидела одинокую цепочку своих следов на снегу – словно она была первой и единственной женщиной в мире. Это зрелище наполнило ее невероятным ощущением собственной значимости. Сейчас, лежа на широкой кровати рядом с мальчиком, она испытала то же самое чувство.

Конечно же, Ральф не мальчик: физически он вполне созрел – и все же в своей невинности был беззащитен, точно грудной младенец, а его тело – как нетронутый снег, на котором еще никто не оставил следа. Кожа на шее почернела от загара, но грудь и плоский живот оставались белыми, как мрамор или свежевыпавший снег. Она прикоснулась к его телу губами – покрытые пылью розовые сосочки восхитительно сжались. Лил взяла в руки ладони юноши – грубые и мозолистые от работы на шахте, с обломанными ногтями, под которыми забилась несмываемая грязь. Сильные руки работяги, но изящные, с длинными пальцами – она судила о мужчинах по форме их рук. Пристально глядя в глаза юноши, Лил нежно поцеловала его ладони, опустила их на свои мягкие груди – от шершавого прикосновения мозолистых рук круглые, как полная луна, розовые соски напряглись.

– Ральф, тебе нравится?

Еще пять раз задавала Лил этот вопрос – в последний раз, когда уже почти стемнело, а Ральф, покрытый сладким потом, дрожал и судорожно всхлипывал в ее объятиях.

– Ральф, тебе нравится?

– Да! Да, мисс Лил! – ответил он прерывающимся голосом.

Ей вдруг стало грустно. Снег растоптан, волшебство закончилось – преходящее, как власть женского тела. Долгие десять лет, с того первого вечера в «Мэйфер-хаусе», она не плакала, но теперь с удивлением почувствовала, как сжалось горло и защипало в глазах.

«О чем тут плакать? – уныло подумала Лил. – Поздно слезы лить».

Умело перевернув обмякшего Ральфа на спину, она посмотрела на него с ненавистью: этот мальчик растревожил в ней что-то, от чего стало невыносимо больно. Ненависть прошла, осталась лишь печаль. Нежно, с сожалением Лил поцеловала юношу.

– Ральф, тебе пора, – сказала она.

У дверей он помедлил, держа куртку и кепку в руках.

– Лили, я еще приду к тебе.

Прежде чем ответить, она сложила губы сердечком и быстро, привычным движением, обвела их помадой, наблюдая за Ральфом в зеркале.

Он уже изменился: стоял выпрямившись, развернув плечи, гордо вскинув голову. Милая застенчивость ушла, смущение испарилось. Час назад он сказал бы: «Мисс Лил, можно, я снова приду к вам?»

Она улыбнулась ему в зеркале – широкой сияющей улыбкой, в которой насмешливо блеснул бриллиант.

– В любое время, дорогой, – как только заработаешь десять гиней.

 

Удивительно, что сообщение о вылазке Ральфа в сады Венеры далеко не сразу дошло до Зуги Баллантайна: каждый вечер в баре Бриллиантовой Лил языки работали не переставая, и Барри Леннокс с энтузиазмом повторял эту историю любому, кто готов был слушать.

– Джентльмены, вы говорите о старшем сыне одного из столпов нашего города, – кокетливо упрекала их Лил. – Не забывайте, что майор Баллантайн – член не только клуба Кимберли, но и комитета старателей.

Она знала, что в конце концов кто-нибудь не удержится от искушения донести эту историю до ушей Зуги.

«Напыщенный, высокомерный ханжа! – втайне думала она. – Интересно, что он скажет? Наверняка вскипит от злости, даже если в его жилах течет ледяная кровь».

– Шлюхи и сводники! – сказал Зуга, стоя в тени на широкой веранде: палатку сменил дом из необожженного кирпича с крышей, покрытой соломой.

Ральф стоял на улице, щурясь от яркого солнца.

– Если ты не уважаешь свою семью, не уважаешь имя Баллантайна, то неужели тебе наплевать и на себя тоже? Наплевать на собственное тело?

Зуга преградил сыну вход в дом. Солнце играло с непокрытыми золотистыми волосами, превращая их в сверкающий боевой шлем. Аккуратно подстриженная бородка подчеркивала сильную линию челюсти. В руке он держал длинную рукоятку шамбока, кончик которого свисал до пола.

– Что скажешь? – негромко спросил Зуга ледяным тоном.

После работы в шахте Ральф был с ног до головы покрыт густой красной пылью – пыль осела на волосах, на кончике носа и в уголках глаз. Чтобы хоть на минуту отвести взгляд, юноша вытер лицо рукавом и стал пристально рассматривать грязное пятно на ткани.

– Отвечай! – прежним тоном потребовал Зуга. – Или я вышвырну тебя за порог этого дома – навсегда.

Джордан не выдержал: лучше разозлить отца, чем потерять брата!

Мальчик бегом бросился к Зуге и схватил его за руку, державшую хлыст:

– Папа! Пожалуйста, папа, не выгоняй его!

Не оглядываясь, Зуга отмахнулся – от удара в грудь Джордан отлетел, врезавшись спиной в стену веранды.

– Джорди-то чем виноват? – сказал Ральф так же тихо, как говорил отец.

– А, так ты разговаривать умеешь? – сердито спросил Зуга.

– Джорди, не вмешивайся, – велел Ральф. – Это не твое дело.

– Джордан, останься, – приказал Зуга, не сводя глаз со старшего сына. – Постой здесь и послушай о шлюхах и о тех, кто к ним ходит.

На Джордане лица не было: он посерел, как угли потухшего костра, губы побелели. Мальчик понял, о чем шла речь: услышал однажды, как Базо и Ральф вслух фантазировали, и, заинтересовавшись, по секрету расспросил Яна Черута – ответы привели его в ужас и вызвали отвращение.

«Но ведь не как животные, верно? Не как собаки или козы?» Задавая вопросы, Джордан говорил в общем, о мужчинах и женщинах, не имея в виду конкретных людей, которых знал и любил. До него не сразу дошел смысл полученных ответов. Лишь через много дней он с ужасом осознал, что слова Яна Черута касаются всех мужчин и женщин, включая отца – образец благородства, силы и справедливости, – и мать – милое, нежное создание, от которого остались призрачные воспоминания. Отец и мать тоже… Нет, только не они! Они не могли… Живот скрутили невыносимые спазмы, его затошнило. Зуге пришлось лечить сына серой и патокой.

Теперь отец и брат говорили об этой ужасной вещи, которую Джордан изо всех сил пытался забыть. Два самых дорогих для него человека открыто обсуждали это, используя слова, которые он никогда не слышал, а читая в книгах, краснел до ушей. Отец и брат говорили скверные слова вслух, и воздух дрожал от стыда, ненависти и отвращения.

– Ты, как свинья, возился в той же грязи, где до тебя побывали тысячи свиней, – в вонючей выгребной яме между ляжками этой шлюхи!

Держась за стенку, Джордан отошел в угол веранды – дальше идти было некуда.

– Если тебе не стыдно барахтаться в том же корыте, то подумай хотя бы, что все эти свиньи оставили там после случки!

От слов отца в воображении Джордана возникли такие яркие картинки, что тошнота подступила к горлу – мальчик зажал рот рукой.

– Дурная болезнь – это проклятие Господне за похоть и разврат! Если бы ты только видел больницу в Гринвиче, где лежат спятившие идиоты, у которых сифилис съел половину мозгов! Посмотрел бы на их слюнявые подбородки, на беззубые рты с гнилыми зубами! Вместо носа – черная гнойная дыра, слепые глаза закатываются под череп…

Джордан согнулся пополам, его вырвало прямо под ноги.

– Перестань, – попросил Ральф. – Джорди от тебя тошнит.

– От меня тошнит? – тихо переспросил Зуга. – Это от тебя приличного человека наизнанку вывернет!

Зуга спустился по ступеням в пыльный двор и взмахнул рукой – шамбок со свистом распорол воздух.

Упрямо выпятив подбородок, Ральф не двинулся с места.

– Папа, если ты ударишь меня плетью, я буду защищаться.

– Ты смеешь бросать мне вызов? – Зуга замер.

– Плеть – для животных.

– Да, – кивнул Зуга. – А ты и есть животное!

– Папа, я тебя предупредил.

Зуга, склонив голову набок, сосредоточенно вгляделся в стоявшего перед ним юношу.

– Прекрасно. Раз ты человек, тогда докажи это! – Небрежно отшвырнув шамбок, Зуга встал напротив сына.

Ральф приготовился защищаться: перенес тяжесть тела вперед, сжал опущенные руки в кулаки.

Удара он не заметил – на мгновение показалось, что ударили не в лицо, а врезали дубиной по затылку, да так, что в черепе загудело. Ральф отшатнулся. Нос потерял чувствительность и в то же время чудовищно распух. Что-то теплое защекотало верхнюю губу – юноша невольно провел по ней языком: солоно. Он утерся тыльной стороной ладони и недоуменно посмотрел на оставшееся на ней кровавое пятно. Внезапно в нем вспыхнула необузданная ярость, будто дикий зверь проснулся внутри. Ральф зарычал, не узнавая собственного голоса, и бросился вперед.

Отец стоял прямо перед ним – юноша изо всех сил замахнулся, целясь в это красивое холодное лицо, предвкушая треск высокомерного носа с высокой горбинкой и хруст выбитых зубов. Кулак пролетел по воздуху, не встретив препятствия, и замер на уровне глаз Ральфа. В плече хрустнуло. Череп снова загудел, как колокол, зубы клацнули, голова откинулась назад. В глазах потемнело, вспыхнули яркие искорки, потом зрение прояснилось – на Ральфа наплывало лицо Зуги.

До этого момента юноша относился к отцу с уважением, страхом и глубокой любовью – и вдруг откуда-то из потемок души выплеснулась яростная, ужасающая ненависть. Ральф ненавидел отца за все: за бесчисленные наказания и обиды, запреты и правила, с которыми приходилось мириться каждый божий день; за почтительное уважение окружающих, которые ожидали, что сын будет вести себя столь же безупречно, тогда как Ральфу это не под силу; за непомерное бремя сыновнего долга, который невозможно сбросить с плеч; за украденную любовь – любовь, которую мать щедро отдавала отцу, а не сыну; за смерть матери, которую отец не смог предотвратить. А больше всего за то, что волшебное переживание отец превратил в нечто грязное, постыдное и тошнотворное.

Ральф бросился на отца, однако беспорядочное махание кулаками не достигало цели, в то время как от ударов Зуги треск стоял такой, словно топором рубили дерево.

Зуга ловко уклонялся от выпадов, прикрываясь руками, подныривал под летящий на него кулак и небрежно бил в ответ только левой – будто отмахивался. Тем не менее эта легкость была обманчива: от каждого удара у Ральфа клацали зубы, кровь текла из носа и распухших губ, превращая лицо в кровавое месиво.

– Перестаньте, пожалуйста, прекратите! – умолял Джордан, скорчившись возле стены. Его рубашку покрывали пятна рвоты. – Прошу вас, перестаньте!

Мальчик хотел закрыть лицо руками, чтобы не видеть драки, крови и жуткой ненависти, – и не мог. Ужасная сцена завораживала: он жадно наблюдал за каждым безжалостным ударом отца, за каждой каплей крови, пролитой братом.

Точно бык на корриде, Ральф наконец выдохся – остановился, широко расставив дрожащие ноги, слабо помотал головой, чтобы избавиться от дурноты и стряхнуть залившую глаза кровь. Руки он по-прежнему стискивал в кулаки, однако поднять их выше пояса сил уже не оставалось. Тяжело дыша, юноша покачивался и невольно переступал на месте, чтобы не упасть, – ослепленный, он не видел своего мучителя.

– Я здесь, – тихо сказал Зуга.

Ральф бросился на звук. На этот раз Зуга впервые ударил правой: коротким, точным движением кулак врезался чуть ниже уха. Ральф повалился навзничь и лежал неподвижно, с каждым дыханием выдувая красное облачко пыли.

Джордан слетел по ступенькам во двор, рухнул на колени, перевернул голову брата набок, чтобы тот мог свободно дышать, и принялся безуспешно вытирать ладонями кровь с лица.

– Ян Черут! – позвал Зуга.

Он ничуть не запыхался, лишь щеки порозовели. Выступившие на лбу мелкие капельки пота Зуга вытер шейным платком.

– Ян Черут! – раздраженно повторил Баллантайн.

На этот раз коротышка готтентот поднялся со своего места и сбежал по ступенькам веранды.

– Воды! – велел Зуга.

Ян Черут плеснул из ведра на голову Ральфа. Тот судорожно вздохнул и попытался подняться. Слуга подхватил его под руку. Джордан подставил плечо под другую руку, и вдвоем они поставили юношу на ноги. Ральф был гораздо выше их обоих и висел между ними, будто грязное одеяло на бельевой веревке. С него капали кровь и вода одновременно, оставляя розовые пятна на рубашке.

Зуга закурил, внимательно осмотрел пепел на кончике, чтобы убедиться, что сигарета горит ровно, затем подошел к старшему сыну. Пальцем оттянул нижние веки, всматриваясь в зрачки, и удовлетворенно хмыкнул. Осмотрел ссадину над бровью, взялся за нос и аккуратно подвигал, проверяя, не сломан ли. Удостоверился, что зубы целы, и отступил.

– Ян Черут, отведи его к доктору Джеймсону. Пусть зашьет ссадину над бровью и даст пригоршню ртутных пилюль от сифилиса.

Готтентот уже собрался увести Ральфа, когда Зуга добавил:

– На обратном пути зайдите в гимнастический зал Барнато – надо записать этого недотепу на занятия боксом. Если он не научится драться, мозги ему вышибут, прежде чем они сгниют от сифилиса.

 

По дороге домой Ральф и Ян Черут вели серьезный разговор.

– Как ты думаешь, почему его прозвали Бакела, то есть «кулак»? – спросил готтентот.

Ральф болезненно поморщился. Распухшее лицо украшали багрово-синие синяки, – точно тучи на летнем небе. Разорванную бровь и разбитую губу стягивали швы. Ссадины на коже, не успев покрыться корочкой, розовели, как клюквенный джем.

Ян Черут улыбался и сочувственно покряхтывал, а затем задал вопрос, который вертелся у него на языке все утро:

– Ну и как тебе розовый сахарок? По вкусу пришелся?

От такого вопроса Ральф остановился как вкопанный. Подумал и ответил, с трудом двигая поврежденной губой:

– Еще как по вкусу!

Ян Черут восторженно хихикнул и обхватил себя руками.

– Вот что я скажу тебе, парень. Твой папаша мне как родной, мы с ним столько лет вместе, что я со счету сбился. Ты отца слушай, он дело говорит – почти всегда. Но лично я в жизни не упустил случая полакомиться сладким пирожком – хоть старуха, хоть молодуха, уродливая, как обезьяна, или такая красотка, что сердце разрывается. Каждый раз, когда мне это предлагали, и множество раз, когда не предлагали, старина Ян Черут свое брал.

– И благополучно остался в живых, – подвел итог Ральф.

– Да без этого я бы подох!

Ральф снова зашагал вперед.

– Надеюсь, Базо выставит Инкосикази в следующее воскресенье. К тому времени мне позарез будут нужны десять гиней.

 

Луна висела низко над горизонтом, затмевая бледные звезды. Хотя до полнолуния еще оставалось несколько дней, на веранде было достаточно светло, чтобы читать, – возле любимого стула Зуги валялась развернутая газета «Даймонд филдс эдвертайзер». В тишине слышалось лишь отдаленное тявканье – ошалевшая собака лаяла на луну – да шелестели крыльями летучие мыши, которые носились высоко в небе или влетали на веранду за своей добычей – мотыльками.

Входную дверь оставили распахнутой настежь, пропуская свежий ночной воздух в дом. Джордан потихоньку выбрался на веранду. Он был босиком, в ночной рубашке, которая досталась от Зуги и свисала до самых колен. В дальнем конце веранды возвышалась статуя каменного сокола, перед которой и остановился Джордан. Косые лунные лучи падали сбоку, и птицу наполовину скрывала непроглядная, загадочная темнота. Глиняный пол холодил босые ступни, но мальчик дрожал не только от холода.

Джордан воровато оглянулся: в предрассветный час лагерь Зуги спал глубоким сном.

Растрепанные со сна кудри мальчика светились под луной, будто нимб, а глаза оставались в тени, точно пустые глазницы черепа. Всю ночь Джордан не сомкнул глаз, лежа на узкой постели и прислушиваясь, как тяжело дышит брат через распухший нос. От недосыпания голова слегка кружилась, окружающие предметы выглядели какими-то призрачными.

Мальчик развернул обрывок газеты, спрятанный с вечера под подушку. Положив пригоршню риса и ломтик жареной баранины у подножия статуи, он отступил назад и снова оглянулся: никого. Джордан встал на колени, прижимая к груди книгу, и склонил голову.

На синем кожаном переплете золотилась тисненая надпись: «Религии американских индейцев».

– Приветствую тебя, Великий канюк, – прошептал Джордан, крепко зажмурившись.

«Индейское племя акагчемем, проживающее в Калифорнии, поклоняется Великому канюку». Книга, которую мальчик прижимал к груди, стала для него бесценным сокровищем. Правда, вспоминать, как она попала к нему в руки, не хотелось: он никогда в жизни ничего не крал, а за этот грех вымолил у богини прощение.

«Великий канюк когда-то был женщиной, молодой и прекрасной, которая убежала в горы, где бог Чинигчинич превратил ее в птицу».

Джордан абсолютно точно знал, кого описывают эти строки: мать была молодой и прекрасной женщиной, которая убежала на Черную гору смерти, оставив его здесь.

Открыв книгу, мальчик склонился над страницей. В темноте мелкий шрифт не разобрать, но обращение к богине Джордан знал наизусть.

– Зачем ты убежала? – прошептал он. – Здесь тебе было бы лучше. Мы так любили тебя! Лучше бы ты осталась с нами вместо того, чтобы превратиться в канюка. Если принести тебе в дар рис и мясо, может быть, ты вернешься к нам? Посмотри на наши подношения, о Великий канюк!

Подул приятный утренний ветерок – ветка деревца верблюжьей колючки зашуршала по крыше, теплый воздух мягко взъерошил волосы.


Дата добавления: 2015-07-25; просмотров: 39 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Лучший из лучших 10 страница| Лучший из лучших 12 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.03 сек.)