Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Климов Григорий - Песнь победителя 10 страница

Климов Григорий - Песнь победителя 1 страница | Климов Григорий - Песнь победителя 2 страница | Климов Григорий - Песнь победителя 3 страница | Климов Григорий - Песнь победителя 4 страница | Климов Григорий - Песнь победителя 5 страница | Климов Григорий - Песнь победителя 6 страница | Климов Григорий - Песнь победителя 7 страница | Климов Григорий - Песнь победителя 8 страница | Климов Григорий - Песнь победителя 12 страница | Климов Григорий - Песнь победителя 13 страница |


Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

“Вы имеете какое-либо представление о Вашей будущей работе здесь?” следует очередной вопрос.

“Постольку, поскольку это касается промышленности, тов. генерал”.

“Одного знания промышленности здесь мало. Имеете Вы допуск к секретной работе?”

“Все выпускники нашей Академии автоматически получают этот допуск”.

“Где Вы получили допуск”?

“ГУК РККА (Главное Управление Кадров Красной Армии.) и Иностранный Отдел ЦК ВКП(б)”.

Эти слова производят впечатление на генерала. Он сверяется с документами, спрашивает о моей предыдущей работе в промышленности и службе в Красной Армии. Затем, по-видимому удовлетворенный и приняв положительное решение, он говорит: “Вы будете работать со мной в Контрольном Совете. Хорошо, что вы знаете языки. Специалисты у меня ничего не понимают в языках, а переводчики не понимают специальных вопросов”.

После этого генерал начинает первый инструктаж.

“Вы никогда не работали заграницей? Нет. Вы должны наперед, раз и навсегда, запомнить, что все Ваши будущие сотрудники в Контрольном Совете – это агенты капиталистических разведок. Никаких личных знакомств, никаких личных разговоров. Я думаю, что Вы знаете это, но все-таки напоминаю Вам. Меньше говорите, больше слушайте. Кто много разговаривает, тому мы язык с корнем вырываем. Нам стены все докладывают. Не забывайте об этом”.

Он подкрепляет свое отеческое наставление многозначи­тель­ным взглядом. Я выражаю полное согласие. Про себя я думаю: “Однако, лексикон характерный. Видно у генерала в прошлом богатый опыт работы в МВД”.

“Вполне возможно, что Вас попытаются завербовать для работы в какой-либо иностранной разведке. Что Вы будете делать в этом случае?” – спрашивает генерал.

“Я соглашусь”, – отвечаю я. “Предварительно хорошенько поторговавшись и создав реальные условия”.

“Ну, а потом?”

“Потом я докладываю об этом моему начальству. В данном случае Вам”.

“Вы в карты играете?” – спрашивает генерал дальше.

“Нет”.

“Пьете?”

“В пределах дозволенного”.

“Ну, это растяжимое понятие. Как насчет женщин?”

“Холост”.

“Посмотреть на Вас, майор, так прямо Иисус Христос”, – генерал глубоко вдыхает синий дым сигареты, задумчиво выпускает дым в сторону. – “Плохо, что Вы не женаты”.

Его слова понятны мне лучше, чем он думает. В Академии существовал строгий закон: холостых на работу заграницу не посылали. Оккупированные страны, правда, в счет не шли. Очень часто отдельные офицеры среди учебного года вызывались к Начальнику Академии, получали приказ об откомандировании на работу заграницу и приказ зарегистрировать брак. Это было обычным явлением и люди, предвидящие возможность посылки заграницу, уже заранее подбирали себе кандидатов в супруги и... заложники.

“Так вот, майор”, – заканчивает генерал. “Будьте осторожны с этими молодчиками в Контрольном Совете. Здесь Вы на передовой линии послевоенного фронта. Теперь идите и познакомьтесь с моим старшим адъютантом”.

Когда я берусь за ручку обитой войлоком и клеенкой двери, генерал спрашивает меня вдогонку: “Как Вы попали в эту Академию?” Он в первый раз позволяет себе слегка улыбнуться, показывая, что это вопрос личного порядка.

Я чувствую, что генерала это интересует больше, чем он старается показать. “Может специально подослали”, – думает генерал про себя. – “Потом еще нарвешься на неприятности”.

Я отвечаю, что в Академию я попал в порядке фронтового набора. Это удовлетворяет генерала и он отпускает меня. Я выходку из кабинета в приемную, где за столом сидит человек в форме майора.

Старший адъютант генерала читает на моем лице положительный исход аудиенции и протягивает мне руку: “Майор Кузнецов”. После непродолжительной беседы я спрашиваю адъютанта, что представляет из себя работа в аппарате генерала.

“Моя работа – это давить стул до трех часов ночи вместе с хозяином, а Ваша работа – сами увидите”, – отвечает майор Кузнецов с усмешкой.

Вскоре я имел первую возможность познакомиться с работой аппарата заместителя Главноначальствующего СВА. При этом мне невольно вспомнился инструктаж генерала о необходимости бдительности при контакте с союзниками.

Однажды утром дверь генеральского кабинета стремительно распахнулась и из нее выбежал шустрый маленький человек в форме майора: “Товарищ Климов, генерал просит Вас на минутку к себе”. В манере маленького майора было нечто, обычно характеризующее человека, привыкшего к аккуратной работе.

Генерал взял из рук незнакомого майора папку с документами и протянул ее мне: “Разберитесь в этих бумагах. Возьмите машинистку, имеющую допуск к секретной работе, и продиктуйте ей содержание материала. Работать в помещении Секретной Части. Копирку не выбрасывать, а сдать после работы. Когда кончите – доложите мне”.

В приемной я на ходу спросил у адъютанта: “Что это за майор?”

“Майор Филин. Работает в “Тэглихе Рундшау”, – ответил тот.

Запершись в комнате Секретной Части, я начал разбираться в папке с документами. Часть листков была напечатана по-английски, часть по-немецки. Какие-то таблицы, столбики цифр. Впереди приложен листок, напечатанный по-русски. В углу красный гриф “Секретно”. Неизвестный осведомитель докладывает:

“Агентурной службой установлены следующие обстоятельства похищения агентами американской разведки б. сотрудников Имперского Института Экономической Статистики проф. Д. и д-ра Н. К вышеуказанным немецким научным работникам явились агенты американской Разведки и предложили им дать некоторые показания американским властям. Немцы, проживающие в советском секторе Берлина, отказались дать показания. После этого Д. и Н. были насильно похищены и вернулись домой только несколько дней спустя”.

“После своего возвращения проф. Д. и д-р Н. были опрошены нашей Агентурной Службой и дали следующие показания: “В ночь на... июля мы были насильно похищены офицерами американской Разведки и переброшены самолетом в Штаб-Квартиру Американской Экономической Разведки в Висбадене. Там мы в течение трех дней были опрашиваемы офицерами Разведки... (следует перечисление имен). Данные, которыми интересовались офицеры Американской Разведки указаны в приложении”.

Дальше приложены таблицы материалов Имперского Института Экономической Статистики. Материалы отпечатаны большим тиражом на гектографе и по своему содержанию не представляют особой секретности. По-видимому они были отпечатаны еще до капитуляции и служили для внутреннего немецкого употребления. Несмотря на факт “насильственного похищения” немецкие ученые предусмотрительно взяли эти материалы из архивов Института и вручили одну копию американцам, а позже, с такой же предусмотрительностью, вторую копию – русским.

Более интересными оказались документы на английском языке. Вернее не сами документы, а факт их наличия. Это были копии стенограммы опроса немецких профессоров в Висбадене и копии тех же самых материалов Института, но уже на английском языке. Наша Агентурная Служба не слишком доверяет показаниям немцев и следует обычному перекрестному методу проверки. Американские документы не имели положенных штампов, номеров и сопроводительных адресов. Эти документы пришли от американцев, но не официальным путем. Следовательно наша Агентурная Служба имеет свою невидимую руку в американском Центре Экономической Разведки. Майор Филин действительно привык к аккуратной работе. “Тэглихе Рундшау” занимается довольно своеобразной журналис­тикой.

Через несколько дней из американской Главной Квартиры в Берлин-Целендорфе в адрес генерала Шабалина поступил объемистый запечатанный пакет. В это время Контрольный Совет еще практически не работал и союзники только знакомились друг с другом. В приложенном сопроводительном письме американцы вежливо уведомляли, что в порядке обмена экономической информацией они препровождают настоящим пакетом для сведения советской стороны некоторые информационные материалы по германской экономике. Дальше я нахожу те же самые таблицы, которые с такими предосторожностями и “насильственными похищениями” поступили от майора Филина. На этот раз со всеми положенными штампами, адресами и списком распределения копий.

Материал оказался значительно полнее, чем папка майора Филина. Там, где у нас стоял гриф “секретно”, американцы, по-видимому, не видят никаких секретов и дружески предоставляют материал советской стороне.

Я захожу в кабинет генерала и показываю материал и адрес отправителя “Economical Inteligence Division” Генерал просматривает знакомый материал, задумчиво чешет карандашом за ухом и говорит: “Что это они в друзья напрашиваются? Действительно, материал тот же самый”. Потом бормочет сквозь зубы: “Это какой-то трюк. Все равно они все шпионы”.

3.

Экономическое Управление Штаба СВА разместилось в здании бывшего немецкого госпиталя св. Антония. Госпиталь построен по последнему слову техники, умело обрамлен в зеленую рамку небольшого парка, скрывающего здание от взоров людей и уличного шума. В парке создана видимость дикой природы. Похрустывает прошлогодняя хвоя под ногами. Напротив входа в Управление гнутся к земле обремененные плодами ветви диких карликовых яблонь.

Генеральский шофер Миша в ожидании хозяина переваливается с боку на бок в траве неподалеку от автомашины. Протянув кверху руку, он от скуки срывает маленькое ярко-красное яблочко.

“Товарищ майор, идите сюда – я Вам что-то покажу!” – зовет он меня, когда я прохожу мимо.

“Смотрите вон туда!” – он указывает пальцем в высокую крону дерева неподалеку. “Видите – около самого ствола сидит?”

Я стараюсь рассмотреть указываемый предмет, но не вижу ничего, кроме лучей солнца, пробивающихся сквозь ветви дерева.

“Сейчас увидите”, – шепчет Миша. Он осторожно поднимается на ноги, берет с земли небольшой камень и бросает его в темно-зеленую крону дерева. Из чащи листьев поднимается крупная птица, неторопливо помахивая крыльями, перелетает на соседнее дерево.

“Видали, товарищ майор?” – качает головой Миша, – “Не боится, чертяка. Видно не привык, чтобы в него камнями швыряли”.

“А что это такое?” – спрашиваю я.

“Горлюшка. Дикий голубь”, – говорит Миша. – “Самая деликатная птица. Он наверное удивляется, когда в него камнем пуляют. У немцев порядок! Если в птицу камнем бросишь, сейчас тебя полицейский за шиворот. У себя дома они порядок соблюдать умеют...”

Потом, как будто вспомнив что-то интересное, он зовет меня с собой: “Пойдемте, товарищ майор. Я Вам еще что-то покажу!”

Мы обходим здание кругом. Миша ведет меня к поросшему густым кустарником холмику неподалеку. Похрустывающая гравием дорожка между кустов. Неожиданно тропа расширяется, образуя площадку. Ветви переплетаются над нашей столовой наподобие свода. Пробивающиеся сквозь листву лучи света создают своеобразную игру света и тени.

Обстановка напоминает католическую часовню в заброшенной лесной глуши. Между поросшими мхом камнями стекают струи воды. Струи собираются в крошечный ручеек. Ручеек покорно плещется и исчезает где-то в кустах. Поинтересовавшись происхождением воды, я скоро нахожу водопроводный кран, замаскированный среди камней.

Весь этот холм сделан искусственно, но производит впечатление дикой игры природы, ласкающей душу тишины и покоя. Здесь чувствуешь себя вдалеке от земной суеты и печали.

В центре природного алтаря вырублена овальная ниша. Из глубины, склонив голову в тихой скорби за грешный мир, белеет фигура Мадонны с младенцем. На пьедестале статуи я разбираю полустертую латинскую надпись. Кто-то из тяжело больных, лежавших однажды в этом госпитале, в благодарность за свое исцеление оставил в назидание одним и утешение другим те чувства и мысли, которые владели им, когда он стоял на грани между жизнью и смертью. Человек, отплативший госпиталю таким подарком, должен был обладать хорошим вкусом.

“Что это такое, товарищ майор? Молятся здесь немцы что ли?” – спрашивает Миша. Он говорит понизив голос, как говорят в церкви или на кладбище.

“Да, молятся”, – говорю я. – “Когда смерть подходит, тогда все вспоминают о Боге”.

Я объясняю ему значение надписи на статуе Мадонны.

“А знаете что, товарищ майор?! Как это Вам сказать. Не знаю почему, а вот приятно здесь. Приятно, что человек не забыл – добром за добро заплатил. Видно у немцев тоже душа есть”.

В это время Мишу зовут к автомашине и он торопливо убегает. Я же направляюсь к зданию Управления.

В здании Экономического Управления, начальником которого является генерал Шабалин, разместились входящие в него отделы – Отдел Промышленности, Отдел Торговли и Снабжения, Планово-экономический Отдел, Отдел Сельского Хозяйства, Транспортный Отдел, Отдел Науки и Техники. Кроме того в других зданиях неподалеку находятся Отдел Репараций под начальством генерала Зорина и Хозяйственный Отдел генерала Демидова. Оба эти отдела тоже входят в Экономическое Управление и подчинены генералу Шабалину. Хозяйственный Отдел занимается только внутренними делами СВА по всей Германии. Отдел Репараций, самый крупный из всех Отделов Экономического Управления, пользуется некоторой автономией и помимо генерала Шабалина поддерживает непосредственную связь с Москвой. Генерал Зорин – экономический генерал, занимавший до войны крупный хозяйственный пост в Москве.

Экономическое Управление Штаба СВА по сути дела является Министерством Экономики советской зоны Германии, высшим органом, который должен руководить всей экономической жизнью советской зоны. Поскольку военные действия окончены, основная работа падает теперь на долю экономического “освоения” Германии. Когда смотришь на желтое здание Экономического Управления, мирно дремлющее в лучах летнего солнца, трудно представить себе те грандиозные задачи, которые стоят перед этим учреждением. Ведь мы должны на голову перевернуть экономику Германии, самую высокоразвитую экономику в Европе.

В день моего прибытия в Карлсхорст личный штат генерала Шабалина состоял всего из двух человек – адъютанта майора Кузнецова и начальника личной канцелярии Виноградова. Согласно штатного расписания полагалось около пятидесяти человек.

В штатном расписании я был оформлен в должности эксперта по экономическим вопросам. Поскольку штат находился еще в стадии организации, моя работа значительно отличалась от штатной должности. Я сопровождал генерала во всех поездках в качестве адъютанта, а адъютант Кузнецов, хорошо знакомый с делами генерала, так как он служит с ним уже несколько лет, замещал его в Управлении. Этим он был очень недоволен и ворчал: “Вы там с генералом катаетесь, да водку пьете, а я за вас работай”. Несмотря на это, многие начальники отделов специально дожидались моментов, когда генерал находился в отъезде, и предпочитали решать свои дела с Кузнецовым. Его виза на проектах приказов достаточна для предоставления их на подпись маршалу Жукову.

Когда я однажды спросил у Кузнецова, что из себя представляет Виноградов, он коротко ответил: “Профсоюзник”.

“Ну, а все-таки?” – поинтересовался я.

“Профсоюзник и все. Ты что, не знаешь, что такое профсоюзник?” – покосился на меня Кузнецов.

Скоро я сам убедился, что такое “профсоюзник”. Прежде всего Виноградов гражданский. Он вечно бегает по коридорам с деловым видом, на ходу размахивая листками бумаги. Когда я заглянул в эти листки, то они оказались списками людей, которым полагается специальная гражданская экипировка для работы в Контрольном Совете. На первом месте красовалась фамилия самого Виноградова, хотя делать ему в Контрольном Совете было нечего.

Приветствие у Виноградова было не такое как у обычных людей. Для простых смертных у него всегда наготове стахановское “Здорово!” с бодрящим взмахом руки, для меня и Кузнецова – “Привет! Что нового на горизонте?”, для генерала подобострастное – “Здравия желаю!” хотя это приветствие положено только между военными.

Внешне Виноградов не человек, а вулкан. Но если присмот­реться, то сразу видно, что вся кипучая деятельность “начальника личной канцелярии” концентрируется вокруг отрезов материи, пайков, спиртных напитков, квартир и тому подобного. Все эти блага распределяются Виноградовым, исходя из соображений, какую взаимную выгоду может он извлечь из данного человека. “Профсо­юзник” ведет учет кадров, общественную работу, партийную работу, хозяйственную работу и, кроме того, сует свой нос во все дырки. Не Виноградов, а Совнарком. Смертельно боится он только одного – какой-нибудь конкретной работы.

Виноградову уже за сорок лет. Однажды мне под руки попал его послужной список. Правильно определил Кузнецов – “профсоюзник” и только. Всю свою жизнь он что-то организовывал – то какие-то бригады, то артели, то энтузиазм, то стахановщину. Образования – никакого, зато энергии, нахальства и самомнения – хоть отбавляй. В других странах такие люди обычно останав­ливаются на профессии коммивояжера, импресарио или зазывалы в цирке. В Советском Союзе они играют немалую роль в государ­ственном аппарате, служа своего рода смазкой в громоздкой машине, поднимая свистопляску вокруг фиктивных понятий – профсоюзы, ударничество, соцсоревнование, энтузиазм. Носится такой пустого­ловый болтун, как собака, вокруг отары овец, и своим звонким лаем гонит стадо в нужном направлении.

Вскоре на должность начальника секретной части был принят капитан Быстров. Первые несколько дней после своего поступления к нам на службу Быстров спал на столе в помещении секретной части, укрываясь вместо одеяла шинелью.

Позже выяснилось, что спал он таким манером по приказу генерала. В секретной части не было сейфа и генерал во избежание козней международных шпионов заставлял капитана спать, положив под голову вместо подушки порученные его охране секретные документы.

К Виноградову капитан Быстров относился с нескрываемым пренебрежением, хотя тот был и выше его по должности.

Однажды вечером капитан встретил меня на улице.

“Пойдем, зайдем к Виноградову!” – предложил он мне.

“А что там у него делать?” – поинтересовался я, удивленный необычайным предложением.

“Пойдем, пойдем... Посмеемся! Такого и в театре не увидишь”, – подмигнул капитан. – “Ты его по ночам не встречал?”

“Нет”.

“Он все ночи напролет по Карлсхорсту как шакал рыскает, барахло по пустым квартирам собирает. Вчера я его на заре поймал – тащит через двор какие-то тряпки, весь в пыли, в паутине. И все себе на квартиру тащит. Теперь у него там музей”.

Чтобы не обижать нового сослуживца отказом, я последовал за ним.

Виноградов приоткрыл нам дверь, поморщился и спросил Быстрова: “Ну – что ты здесь еще не видал?”

“Открывай, открывай”, – навалился Быстров плечом на дверь, – “Похвались что насобирал!”

“Куда тебя черт ломит”, – запротестовал Виноградов, – Я уже спать собираюсь”.

“Ты – и вдруг спать?” – с явной издевкой процедил Быстров. – Неужели уже весь Карлсхорст облазил?”

В конце концов Виноградов пропустил нас внутрь. Квартира представляла собой любопытное зрелище. Скорее пакгауз, чем жилой дом. Мебели здесь было по меньшей мере, на три квартиры.

Капитан оглядывается кругом в поисках того, что он здесь еще не видел, затем подходит к запертому буфету: “А тут у тебя что?”

“Да ничего! Пусто”, – с досадой говорит Виноградов.

“Ну-ка открывай!

“Говорят же тебе пусто”.

“Открывай, а то сам открою!” – Быстров нацеливается сапогом на полированную дверцу буфета.

Виноградов хорошо знает, что капитану ничего не стоит привести свои слова в исполнение. Он нехотя достает ключ и отпирает буфет. Внутри полно посуды. Посуда самая разнокалиберная, видно собранная по пустым квартирам.

“Побить тебе сейчас все здесь?” – предлагает капитан. – “И тогда иди жалуйся! А?”

“Что ты за сумасшедший человек? Такое добро – и бить? Иди лучше спать!” – пытается утихомирить Виноградов расходившегося гостя.

Я молча наблюдаю картину. Вот этот профсоюзный рупор громче всех трубит о культуре, о заботе о людях, о наших задачах. Он же – первый мародер и шкурник, все помыслы которого ограничиваются рамками личной наживы. Этих людей воспитала и вызвала в жизнь советская система.

“Ну показывай еще свои богатства!” – требует Быстров.

“Какие там богатства”, – жеманится Виноградов. – “Вот, если хочешь, посмотри на люстру”.

“Сколько ты ночей не спал, пока эту люстру выкопал?” – спрашивает капитан. Затем он подходит к вешалке в передней и начинает рассматривать висящее на плечиках пальто с бархатным воротником, которое, судя по фасону, должно быть ровесником Бисмарка.

“А это что такое?” – дергает капитан музейное пальто за рукав.

“Тише, тише”, – шипит Виноградов. – “Не порви!”

“Э-э-э-х! Тоже мне!” – капитан изо всей силы дергает за рукав. Рукав с треском отлетает от пальто. Капитан берется за бархатный воротник.

“Что ты делаешь?!” – плаксивым голосом причитает Виноградов. – “Я это хотел брату послать”.

“Если у тебя брат такой же барахольщик, как ты”, – продолжает свою разрушительную работу капитан и открывает воротник, – “то ему такая дрянь не нужна”.

“Да нет, он бедный”.

“У нас бедных нет”, – поучает Быстров. – “У нас все богатые. Ты что – забыл? А еще профсоюзник”.

Капитан запускает руку внутрь стоящего в углу ящика и извлекает оттуда несколько синих картонных пакетов. Разорвав пакет, он разражается смехом. Не могу удержаться от смеха и я.

“А это тебе зачем?” – сует капитан в нос Виноградову пучок розовых (менструальных) бинтов. “Про запас?”

Только после долгих уговоров мне удается увести расходившегося капитана из квартиры Виноградова.

Первые дни пребывания в Карлсхорсте у меня не было времени смотреть по сторонам. По мере того, как проходят недели я ближе знакомлюсь с окружающей обстановкой.

Карлсхорст из соображений бдительности живет на полу осадном положении. Весь район густо оцеплен постами часовых. После девяти часов вечера движение по территории Карлсхорста запрещено даже для военных. Кому необходимо, тот получает соответствующий ночной пароль, каждый вечер передаваемый из Штаба. Часто мне приходится задерживаться на службе вместе с генералом до двух-трех часов после полуночи. Когда мы возвращаемся домой, через каждые пятьдесят метров из темноты звучит голос невидимого часового: “Стой! Пароль?”

Генерал живет в маленьком коттедже напротив Главного Штаба. Здесь расположены квартиры большинства генералов СВА, оцепление здесь еще строже, требуются особые пропуска.

Позже, когда мы освоились с порядками в Карлсхорсте, нам нередко приходилось смеяться одновременному сочетанию невероятной строгости и бдительности с такой же невероятной беспечностью и безалаберностью. Спереди Штаб СВА, где помещается рабочий кабинет маршала Жукова, охраняется как полагается. Зато сзади начинаются песчаные пустыри, граничащие неподалеку с густым лесом. Здесь охраны нет никакой. Человек, знакомый с порядками Карлсхорста, может привести под двери маршала безо всяких пропусков и паролей целую вражескую дивизию.

Майор Кузнецов и шофер Миша разместились в соседнем домике рядом с генералом. Под одной крышей с генералом живет вечно хмурый сержант Николай. Исполняет он обязанности денщика, хотя денщиков в советской армии не существует. Кроме Николая, вместе с генералом живет еще Дуся, – двадцатипятилетняя девушка – репатриантка, бывшая остовка. Она исполняет обязанности горничной.

Однажды я спросил Дусю как здесь им жилось при немцах. Она со странной сдержанностью ответила: “Конечно, плохо, товарищ майор”. Она сказала это искренне, но в ее словах звучало что-то недосказанное. Без сомнения она, как и все остальные репатрианты, рада нашей победе, но есть что-то, что омрачает их радость.

Иногда по Карлсхорсту под охраной вооруженных солдат маршируют группы молодых парней. На них советская солдатская форма, но выкрашенная в черный цвет. Это рабочие батальоны из бывших остовцев, которые выполняют здесь строительные работы. Вид у них безрадостный. Они знают, что по возвращении в Советский Союз их не ожидает ничего хорошего.

Если не считать Тресков – аллее, где проходит трамвай, и нескольких крупных зданий, занимаемых различными отделами Штаба СВА, Карлсхорст в основном состоит из маленьких домиков – коттеджей, утопающих в зелени деревьев за решетчатыми оградами. Здесь жил преимущественно средний класс немецкого населения.

Внешне дома просты и безыскусны – гладкие бетонные кубики под красными черепичными шапками. Зато внутренне устройство, удобства жизни, то, что можно назвать комфортом, все это далеко превосходит то, к чему привыкли советские люди. В Карлсхорсте нас повсюду преследует ощущение непривычной новизны всех предметов. Двери часто носят следы штыков и прикладов, но ручки не болтаются, замки исправно запираются, петли не скрипят. Даже ступени и перила лестниц блистают такой свежей краской, как будто их заново выкрасили к нашему приходу.

Неудивительно, что немецкие дома бросаются нам в глаза своей кажущейся новизной. Ведь многие дома в ССОР не ремонтировались ни разу с 1917 года.

Мои первые дни в Карлсхорсте я провел в гостинице для приезжающих СВА. Затем, ознакомившись с обстановкой, я просто зашел в пустой домик, спрятавшийся среди зелени деревьев и цветущих кустов. Внутри домика все было в таком виде, как его оставили хозяева. Виноградов здесь, по-видимому, еще не побывал. Здесь я и поселился.

Глава 6. Будни оккупации

1.

“Идите вниз и ждите меня в машине”, – говорит генерал, когда я являюсь по его вызову. Кивком головы он дает понять, что больше приказаний не будет.

У генерала манера никогда не говорить куда мы едем. С одинаковым успехом мы можем поехать в Контрольный Совет или на аэродром, а оттуда в Москву или в Париж. То-ли он считает, что подчиненные должны налету угадывать его мысли, то-ли по примеру более великих людей засекречивает свою трассу во избежание покушений. Это не мешает ему позже рычать на своих спутников, почему они не подготовились к поездке, не собрали необходимые материалы, и вообще зачем они с ним едут.

До войны генерал Шабалин был первым Секретарем Обкома ВКП(б) по Свердловской Области. Во время войны он был членом Военного Совета и Командующим Тыла Волховского Фронта – глаза и уши Партии в армейском аппарате. Такие партийные генералы никогда не участвуют в планировании или выполнении непосредственных боевых операций, но без их подписи ни один приказ не является правомочным.

В машине уже сидит майор Кузнецов.

“Куда мы едем?” – спрашиваю я.

“Куда-нибудь”, – отвечает адъютант беспечно. Он уже привык к манерам генерала и не ломает себе голову над целью поездки.

Выехав на автостраду, наш “Адмирал” берет курс на Дрезден. Спидометр поднимается до девяноста километров, но ощущение скорости теряется в бетоне автострады. Как это ни странно, но автострады Германии не сразу получили признание со стороны русских. По каким-то причинам мы избегали пользоваться ими в первые месяцы после капитуляции. Позже можно было слышать об автострадах следующие слова: “Это лучший памятник, который Гитлер оставил после себя”.

В Дрездене наш “Адмирал” “останавливается около отеля “Белый Олень”, вокруг которого раскинулось целое море автомашин с красными флажками на радиаторах. Кругом сильная вооруженная охрана с автоматами. На ступеньках здания стоит группа генералов. Среди них выделяется дважды Герой Советского Союза генерал-полковник танковых войск Богданов – военный губернатор Федеральной Земли Саксония.

Сегодня сюда созваны все военные коменданты Саксонии для отчета перед Командованием СВА в Дрездене и Берлине. В СВА поступила масса жалоб и обвинительного материала о работе местных комендатур. После капитуляции коменданты не получали никаких инструкций и проводили такую политику, какая кому в голову приходила. Большинство из них – малограмотные офицеры, поднявшиеся на поверхность за годы войны и абсолютно не соответствующие задачам оккупационной политики мирного времени.

Пока конференция еще не началась, генерал Шабалин удаляется вместе с генералом Богдановым, предварительно шепнув что-то на ухо адъютанту. Майор Кузнецов тянет меня с собой: “Пойдем выбирать машину.”

“Какую машину?” – удивленно спрашиваю я.

“Для генерала”, – коротко отвечает тот, – “Сейчас увидишь, как это делается. Пойдем!”

С видом праздных автолюбителей мы проходим между рядами автомашин, на которых коменданты саксонских городов приехали на совещание. Заполучив в свои руки город и став его полновластным хозяином, комендант первым делом реквизовал для себя лучшую в городе автомашину. Теперь перед нашими глазами выставка наилучших моделей германской автопромышленности, начиная от немного консервативных “Майбахов” и кончая последними новинками Мерседес-Бенца. Хозяева автомашин были уже в “Белом Олене”. В машинах сидели только шоферы-солдаты.

Майор Кузнецов неторопливо рассматривает автомашины. Он постукивает носком сапога по шинам; нажимая на задок, пробует мягкость рессор; даже заглядывает на счетчик километров, чтобы удостовериться, сколько километров данная машина уже пробежала. Наконец майор останавливает свой выбор на открытом “Хорьхе”.

“Чья это машина?” – обращается он к солдату, развалившемуся за рулем.

“Подполковника Захарова”, – отвечает солдат таким тоном, как будто это имя должно быть известно всему миру. Он не затрудняется поприветствовать нас – шоферы быстро перенимают привычки своих хозяев.

“Неплохая машинка”, – констатирует Кузнецов. Он проводит пальцем по кнопкам управления, еще раз окидывает взглядом машину и говорит: – “Скажи своему подполковнику, чтобы он отослал эту машину в Карлсхорст для генерала Шабалина”.


Дата добавления: 2015-07-16; просмотров: 54 | Нарушение авторских прав


<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Климов Григорий - Песнь победителя 9 страница| Климов Григорий - Песнь победителя 11 страница

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.024 сек.)