Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Проблема «школа Ключевского» в историографии 2 страница



Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

Не продолжая довольно большой поименный список кандидатур в ученики Ключевского, отметим, что современные историографы[699] склонны видеть контуры, по крайней мере, еще одного поколения представителей школы Ключевского, являвшихся учениками его учеников. Многие из них после революции 1917 г. составили первое поколение советских историков: например, А.А. Новосельский, С.В. Бахрушин, В.И Пичета, Н.М. Дружинин, С.К. Богоявленнский, Б.Б. Кафенгауз, Е.И Заозерская, Л.В. Черепнин. Ясно, что схоларная линия, рожденная школой Ключевского, не могла получить естественного поколенного продолжения в условиях разрыва научных и культурных традиций в России XX столетия. Поэтому, как заметила Н.В. Гришина, «формирование третьего поколения школы так и не завершилось»[700].

Исходя из прагматических задач учебного курса историографии, мы будем, вслед за Эммонсом, иметь в виду первое поколение учеников, в творчестве которых научные и педагогические традиции В.О. Ключевского нашли наиболее полное выражение. В то же время нельзя не отметить, что в научных разработках проблемы необходимо учитывать более широкий круг учеников, демонстрирующий механизм передачи научной традиции в науке и ее историческую судьбу в новой социокультурной ситуации.

 

Каким был В.О. Ключевский в общении со своими учениками, и как они его характеризовали в качестве своего научного наставника? Какое он придавал значение коммуникационным связям в науке, и сформировался ли у его магистрантов образ их единения вокруг фигуры Ключевского как выражение научной школы? Сложился ли у него собственный взгляд на формы коллективного сотворчества? Наконец, каким образом он воспринимал формирующееся вокруг него явление ученичества, и выразил ли он отношение к собственной персоне как лидеру научного сообщества (научной школы)?

Серия поставленных вопросов может содействовать решению важных аспектов схоларных исследований, позволяющих акцентировать внимание на попытках научной самоидентификации, как отдельного ученого, так и научного коллектива. Отмечая принципиальную важность получения ответов на данные вопросы для воссоздания представлений участников того или иного сообщества в науке (носителей той или иной научной традиции) для научной идентификации модели научного общения, следует помнить о субъективном факторе. Теоретически можно предположить, что факт наличия научной школы может осознаваться, либо не осознаваться ее фигурантами. Кроме того, не исключаются ситуации не совпадающих между ними оценок характера научного сообщества и роли лидера в нем.

Вполне определенный субъективизм может быть допущен и со стороны исследователя-историографа. Нельзя не согласиться с мнением Г.П. Мягкова, что ««эмпирическое обнаружение» школы – познавательный процесс, полный противоречий. Можно «обнаружить» школу там, где ее нет, и, наоборот, не увидеть школы там, где она реально существовала»[701].

Таким образом, историографа на путях изучения схоларных процессов поджидают проблемы, связанные как с субъективизмом информации историографических источников, так и сложностями интерпретационной деятельности исследователя-историографа.

Обратимся к попытке воссоздания образа (портрета) В.О. Ключевского в интересующем нас ключе. Целесообразно первоначально «дать слово» его ученикам, выразившим свое отношение к Ключевскому в серии мемуарных зарисовок. Но анализ их общего комплекса потребовал бы обращения к весьма объемной информации и занял бы немало времени, чего не позволяет формат учебной лекции. Поэтому попробуем дать лаконичную и обобщенную характеристику Ключевского-учителя.

Практически всем ученикам-мемуаристам свойственно подчеркивание преподавательского и исследовательского таланта историка, что создавало основу восприятия его как ведущего и авторитетнейшего ученого русской науки. Определения его качеств как историка-мыслителя, историка-исследователя и историка-художника – характерная черта многих воспоминаний о нем. Ключевского его ученики оценивали и как новатора, который сумел известный исторический материал интерпретировать иначе, чем его предшественники. Привлекательными, в частности, для молодого поколения историков, являлись такие черты его научного почерка как социальный анализ исторических фактов, последовательность в стремлении охватить своим научным взором широкую совокупность взаимодействующих факторов исторического развития, особый интерес к реформаторским начинаниям в русской истории и их последствиям, критические оценки в адрес исторической деятельности властных органов. Ученики осознавали, что Ключевский в сравнении со своим учителем С.М. Соловьевым, сделал решительный поворот от истории политической к истории социальной. Особенно выразительно этот момент подчеркнул Б.И. Сыромятников, считавший, что Ключевский своей «Боярской думой» дал «блестящую критику старой (государственной – Н. Алеврас) школы историков», он «опрокинул все здание идеалистической историографии»[702].

Милюков также представил Ключевского как «разрушителя» и «освободителя» в историографии. Первая сторона характеристики историка связывалась им с «инстинктивным недоверием» Ключевского ко всему «намеренному и надуманному», в результате чего он не оставил камня на камне «в мире освященных древностью исторических авторитетов». Вторая – открывала в Ключевском ученого, способного отойти от традиций и стереотипов в науке и прокладывать дорогу к новым горизонтам исторического познания, в основе которого лежала попытка понять прошедшее как на уровне рационального восприятия социальности истории, так и посредством ее эмоционального переживания – «через сочувствие и сострадание историка»[703].

История «человеческого общежития», что пытался изучать Ключевский, его тонкий социально-психологический подход в понимании истории, прекрасный литературный образный язык поднимали его научный нарратив до интуитивных попыток «вживания» в исторические образы, что существенно его отличало от типичного историка-позитивиста того времени. Эти индивидуальные способности и характер творчества историка формировали в профессиональной и общественной среде неподдельный интерес к русской истории. П.Н. Милюков, несмотря на всю сложность взаимоотношений с учителем (об этом – далее), признавался, что «Ключевский был для нас настоящим Колумбом, открывшим путь в неизведанные страны». «Неизведанными», по сути, были ранее не интересовавшие историков стороны российской истории. Более того, по признанию того же Милюкова, Ключевский вызвал глубокий интерес у молодого поколения ученых к русской истории, которая теперь представлялась им не менее актуальной для научного изучения, чем всеобщая история. Именно в этом смысле Ключевский сыграл роль Колумба в русской историографии.

Нельзя не заметить, что в свое время амплуа Колумба принадлежало Карамзину. С тем и другим историком в начале XX в. связывалась различная глубина погружения исторической науки в прошлое России. Из контекста воспоминаний учеников Ключевского следует, что через Карамзина историю России узнали, а через Ключевского – поняли. По достоинству ученики оценили докторскую диссертацию Ключевского «Боярская дума древней Руси», в которой на уровне высокого мастерства была представлена всесторонняя, данная в эволюции, характеристика боярства как одной из социальных групп российского общества. Молодые ученые, следовавшие за Ключевским, считали, что «Боярская дума» явилась «той новой школой, откуда вышла современная нам историческая наука»[704]. Диссертация Ключевского, а потом и публикация «Курса русской истории» стали для учеников образцом в области методологии истории, формирования проблематики, концептуального ее освещения, языка и стиля исследования.

Признание непререкаемого авторитета Ключевского в науке стало основой консолидации вокруг его фигуры тех, кто разделял его идейно-методологическую программу в изучении отечественной истории.

Посмотрим, как ученики оценивали личность Ключевского как руководителя их научных (магистерских) сочинений. Сразу можно заметить, что высокие оценки личного таланта историка прямо не соотносятся с характеристиками его «учительских» способностей, под которыми обычно понимают систему каких-то педагогических методик и стиль взаимоотношений с учениками, в совокупности способствовавших успешному завершению исследовательских проектов начинающими учеными. Некоторые из вас могут быть даже разочарованы, узнав, например, что В.О. Ключевский не очень-то интересовался ходом работы своих магистрантов. Далеко не всегда он откликался на просьбы своих учеников о помощи в решении той или иной проблемы. Так, М.М. Богословский в своих воспоминаниях подчеркивал «индивидуалистичность» творческой натуры учителя, погруженного в свою работу, его «замкнутость» и даже «одинокость» на ниве научных исследований. Он признавался, что Ключевский «не интересовался работами других в стадии их исполнения», мог не знать до момента публикации о конкретном содержании исследований своих учеников. Книги, преподносимые ему, по впечатлению Богословского, он воспринимал как «сюрпризы»[705].

Показательным был отказ В.О. Ключевского оказать помощь Ю.В. Готье в консультации относительно составления списка литературы к магистерскому экзамену. Профессор порекомендовал магистранту «поработать самостоятельно». Сам Готье, оставивший этот пассаж в мемуарном очерке, резюмировал по этому поводу: «Во всем этом нельзя не видеть сознательных приемов своеобразной ученой педагогики, выработанной многолетней практикой, долгими думами сильного и оригинального ума»[706].

Вероятно, многим современным аспирантам подобный стиль отношений с учениками покажется странным. Действительно, Ключевский не проявлял попечительства и подчеркнутого дидактизма, не допускал школярства во взаимоотношениях с учениками. Он не склонен был вести каких-либо бесед о «тайнах» своего мастерства и делиться откровениями из области своей творческой деятельности. Мир его личности и творчества, его научная лаборатория были скрыты от глаз даже самых близких учеников.

Причины такого стиля взаимоотношений с учениками следует, вероятно, искать не только в педагогических приемах Ключевского, но и в характере его личности. По свидетельству современников Василий Осипович при всей его популярности и общественном признании был легко ранимым и мнительным человеком. А.А. Кизеветтер называл его «человеком-“мимозой”»: «какое-нибудь случайно сорвавшееся не совсем удачное слово мгновенно коробило его, и он съеживался и уходил в себя». Он «не любил пускать посторонних в святые святых своей души»[707].

Нельзя не учитывать и его принципиальной позиции в отношении к историкам-профессионалам, которая выработалась у него из опыта собственного профессионального становления. Кизеветтер подчеркивал, что Ключевский овладевал вершинами своего мастерства самостоятельно, преодолевая суровые жизненные испытания. Ему приходилось «с бою брать свои успехи». В то же время жизненный опыт, из которого он вынес знание бытовой и социальной психологии человека, стал вполне определенной основой понимания им культурной атмосферы жизни различных исторических эпох. На это обращал внимание Милюков, отмечая особую «исследовательскую психику» Ключевского, способного «нутром» понимать быт истории[708].

Добиваясь от своих учеников самостоятельности, Ключевский полагал, что они должны отказаться от каких-либо попечительских забот со стороны. Не случайно, один из его афоризмов-суждений, вероятно адресованный младшему поколению ученых, констатировал: «Ум современного молодого человека рано изнашивается усвоением чужих мыслей и теряет способность к самостоятельности и самодеятельности». В этой связи примечательно признание Ключевского, сделанное композитору С.Н. Василенко, посещавшего лекции историка и консультировавшегося с ним в процессе работы над музыкальными произведениями по исторической тематике: «Композиторам, художникам и артистам всегда готов дать совет и помощь. Но когда ко мне обращается свой брат-историк: помогите, да разъясните – не люблю. Всякий сам должен добиваться, у нас работать не любят»[709].

В характеристике взаимоотношений Ключевского с молодым поколением историков нельзя также исключать естественного соперничества между учителем и учениками, которое могло возникать в ситуации самостоятельных попыток учеников утвердиться в науке и дистанцироваться либо от идейной программы, либо методических рекомендаций учителя. В этом отношении характерен пример конфликта, возникшего между Ключевским и Милюковым.

Но, несмотря на закрытость учителя и непростые его взаимоотношения с отдельными учениками драгоценные его размышления о том, как писать историю, ученики все же услышали и запомнили. Несмотря на оставшиеся обиды, именно Милюков в своих воспоминаниях сохранил уроки Ключевского о способе «оживления» прошлого: «Мертвый материал надо спрашивать, чтобы он давал ответы, а эти ответы надо уметь предрешать, чтобы иметь возможность их проверить исследованием». Милюков признавался, что подобного рода интуиция учителя была ученикам недоступна[710].

Вряд ли оправданной является упрощенная, на мой взгляд, оценка отношения Ключевского к своим ученикам, которое характеризуется как формально-равнодушное (А.Н. Шаханов). На особенностях его «учительской» стратегии сказались и черты его характера, и жизненные установки, и собственный опыт ученичества, не избалованного пристальным вниманием со стороны Соловьева-учителя. Нельзя не учитывать и этических принципов, характерных для той эпохи, которая воспитала Ключевского. Явная рефлексия в сторону своего научного лидерства, в какой бы форме она не выражалась, по всей вероятности, была не в чест и в научной этике, как Соловьева, так и Ключевского. Поколение же учеников последнего из названных историков осваивало новые принципы коммуникаций в науке. Молодые историки рубежа XIX-XX вв. были убеждены в необходимости формирования научных школ, предполагая в перспективе и свое лидерство в этой схоларной системе[711].

Таким образом, известные особенности «внутришкольных» отношений, сложившихся между Ключевским и учениками, могут быть объяснены кризисом смены поколений, психологическими проблемами «отцов» и «детей» в науке, связанными со становлением новых коммуникативных практик, знаменовавших начало гораздо более чем ранее, масштабных по задачам и объемам исторических исследований, которые требовали коллективных усилий ученых.

Многочисленные воспоминания учеников и почитателей Ключевского о знаменитом историке со всей несомненностью отражают факт их самоидентификации собственной принадлежности к кругу Ключевского. Для многих из них консолидация историков-современников вокруг фигуры ученого воспринималась как выражение научной школы. Существование самооценок сообщества учеников Ключевского как схоларной традиции является важным признаком (в ряду других) существования научной школы. Например, Ю.В. Готье в послереволюционное лихолетье в своем знаменитом дневнике неоднократно вспоминал Ключевского, связывая с ним существование его персональной школы и констатируя в 1919 г. продолжение этой традиции: «Вечером слушал пробную лекцию А.А. Новосельского; <…>. Это первый из молодого поколения историков, которого мы выводим на свою смену. Я думаю, что этот станет хорошим продолжателем школы Ключевского»[712]. Тема «школа Ключевского» реализуется впоследствии в структуре лекционного курса Ю.В. Готье по историографии, который был выстроен (как у ряда других его современников – учеников Ключевского) по схоларному принципу. Лекции о Ключевском сопровождались важным подзаголовком «Его школа»[713].

Безусловным показателем консолидации изучаемого научного сообщества вокруг фигуры Ключевского и сплоченности его учеников в системе собственных межличностных отношений являются традиции защиты диссертаций в их кругу. Практика взаимного оппонирования диссертаций, сложившийся стиль глубокого погружения в анализ рецензируемой работы и непредвзятой критики, не исключавшей проявлений вполне дружеских отношений в среде учеников Ключевского, демонстрирует взаимопонимание, доминировавшее внутри школы Ключевского[714].

Диссертационные диспуты того времени являлись не только неотъемлемой частью жизни научного сообщества, но превращались в события общественной культуры. Современники «на диспутах искали живого слова, живой мысли, ибо где-нибудь в другом месте их нельзя было высказать»[715]. В.И. Пичета, уделив в своей мемуарной зарисовке особое внимание данной стороне научного быта, сокрушался, по поводу отсутствия стенограмм выступлений во время защит диссертаций. Однако повышенный интерес современников к этой форме научных дискуссий вызывал инициативы, связанные с публикацией в периодических изданиях информации о проходивших защитах диссертаций и их обсуждениях.

При организации диссертационных диспутов того времени вполне допускалось, что в качестве оппонирующей стороны мог выступать научный руководитель, как это было на защите диссертации П.Н. Милюкова, оппонентом которого, наряду с В.Е. Якушкиным, являлся В.О. Ключевский. Он же, вместе с М.В. Довнар-Запольским, оппонировал на защите докторской диссертации М.К. Любавского. Оппонентами могли быть историки еще не имевшие диссертаций. Например, А.А. Кизеветтер дважды до защиты своей диссертации выступал в такой роли. В кругу, близком Ключевскому, нередко практиковалось оппонирование со стороны учеников или учителя с кем-то из их среды.

Так, оппонентами на защите магистерской диссертации М.М. Богословского в 1902 г. выступали А.А. Кизеветтер и М.К. Любавский. В этом же качестве они присутствовали на докторском диспуте историка в 1909 г. Защита Н.А. Рожкова в 1899 г. сопровождалась оппонированием В.О. Ключевского и А.А. Кизеветтера. На магистерском диспуте А.А. Кизеветтера оппонировали В.О. Ключевский и М.К. Любавский. М.К. Любавский и Ю.В. Готье стали его же оппонентами на защите докторской диссертации в 1909 г.[716]

Атмосфера научного диспута во многом задавалась научным руководителем и оппонентами. В.О. Ключевский, если присутствовал на защите, становился центральной фигурой научного зрелища, во многом определяя впечатление присутствующих о работе диссертанта.

Неоспоримый факт признания практически всеми учениками Ключевского своей принадлежности к его школе сам по себе многого ст о ит в понимании ее особенностей. Может быть это парадоксально, но школа Ключевского формировалась не столько усилиями ее лидера, сколько устремлениями его учеников к консолидации вокруг научной программы Ключевского. При этом не следует абсолютизировать отстраненность от них учителя. Ключевский избрал метод ненавязчивых уроков мастерства, которые он преподносил всей своей жизнью в науке и в тех редких, но навсегда запомнившихся беседах со своими подопечными. Нельзя не заметить также, что в конце жизненного пути он существенно смягчил свои взаимоотношения с учениками и сам нередко инициировал различные формы общения с ними[717].

Обращаясь к данному сюжету, сосредоточим внимание сначала на методологических идеях Ключевского, параллельно отмечая отношение к ним его учеников, а потом охарактеризуем их собственные методологические поиски, что позволит рассмотреть вопрос о степени единства методологических основ школы.

В свое время М.В. Нечкина отказывала сообществу историков, консолидирующихся вокруг фигуры Ключевского, называться научной школой, полагая, что оно не выработало единой методологии. Это наблюдение и суждение с позиций современного изучения проблемы нельзя не подвергнуть сомнению. Методологические основания, закладываемые в исследовательские проекты, как самого Ключевского, так и его учеников вполне определенно вписываются в позитивистскую парадигму. Позитивистская доктрина воодушевляла их в рассуждениях о предмете исторической науки, в поисках механизмов, определявших ход и сочетание различных сторон развития истории, в разработке методов познавательной деятельности историка, в объяснении исторических явлений. В этом отношении Ключевский и его ученики дистанцировались от идеалистической гегельянской схемы истории, присущей большинству представителей государственной школы, в том числе С.М. Соловьеву. Правда, нельзя не иметь в виду тот факт, что «поздний» Соловьев тяготел к позитивистскому объяснению особенностей русской истории, что не ставит между ним и Ключевским непреодолимой методологической границы. Как подчеркивает В.П. Корзун, «оба ученых видели в предмете своей науки средство самопознания, исходили из факта внутренне обусловленного процесса общественного развития, имеющего всеобщий характер при сохранении неповторимой специфики для каждого отдельного народа»[718].

В то же время Ключевский постепенно отошел от целого ряда присущих Соловьеву методологических убеждений, что и позволяет видеть в его творчестве методологическое новаторство. Если Соловьев был сторонником представлений о прогрессивном однолинейном движении человечества, что обусловливало безвариантность (в рамках гегелевского тезиса об «исторической необходимости») закономерности эволюции исторического процесса, то Ключевский исходил из иных методологических оснований.

Констатируя общеизвестный факт признания им позитивистской доктрины, ставшей основой его методологических позиций, отметим особенности позитивистской программы исторического исследования Ключевского. Она складывалась на основе параллельного процесса освоения им позитивизма и определенных сомнений в истинности и научной эффективности его доктринальной догмы[719].

Еще в молодые годы, вскоре после окончания университета, он раздумывал о различных основах, заложенных в природу явлений физических и общественных, являющихся в равной мере объектом изучения ученых. Молодой Ключевский пытался уловить различие фактов «слепой бессознательной природы» и фактов из «сферы человеческих отношений», полагая, что во втором случае господствует духовное начало[720].

Эти рассуждения любопытны тем, что в формирующейся позитивистской идеологии Ключевского, вполне выраженной впоследствии в построении его «Курса русской истории», уже просматривался некоторый разлад с признаваемой им в основных чертах методологической системы. Еще более определенно Ключевский выразил свое отрицание, как идеалистических схем своего учителя, так и ортодоксального позитивизма в дневниковых размышлениях 1903-1904 гг. Характерно, что в это время он находился под впечатлением работы знаменитого немецкого ученого Г. Гельмгольца «Отношение естествознания к системе наук». Задавая «извечный» вопрос «что такое историческая закономерность?», Ключевский приходит к выводу, что «законы истории, прагматизм, связь причин и следствий – это все понятия, взятые из других наук, из других порядков вещей». Ссылаясь на закон «достаточного основания», он определял специфику развития истории как процесса трудно предсказуемого, в котором случайность является результатом «комбинации элементов общежития». Критикуя распространенный подход в познавательной практике историков, он писал: «Сводя исторические явления к причинам и следствиям, придаем исторической жизни вид отчетливого, разумно-сознательного, планомерного процесса, забывая, что в ней участвуют две силы, которым чужды эти логические определения, общество и внешняя природа». Историк приходил к выводу, что «история – процесс не логический, а народно-психологический». Отсюда им определялся предмет исторического знания, сформулированный как «проявление сил и свойств человеческого духа»[721].

Приведенные размышления историка, в свое время скрытые дневником от посторонних глаз, свидетельствуют, что методологические основания исторической науки всегда оставались для него актуальными. Попытка специально разработать методологическую проблематику в спецкурсе «Методология русской истории» (1884/ 85 уч. год.), по всей вероятности, его не удовлетворила. Методологический поиск Ключевский вел до конца своей деятельности, далеко не всегда выражая свои идеи в развернутой форме и в виде публикаций. Его ученики и почитатели сохранили ценные свидетельства учителя о методологических советах своим подопечным, которые отражают оригинальность его подходов в понимании того, что и как следует изучать. А. Е. Пресняков отмечал известные ему размышления Ключевского о проблеме построения фактов и работе с источниками, выраженные в суждении: «Факт не есть в историческом труде нечто объективное и безличное…». Мемуарист замечал, что исторические факты для Ключевского являлись основой интерпретаций, с их помощью «он любил раскапывать жизненный «мусор», как иногда он выражался про бытовые детали, так как в них порою лучше раскрываются подлинные черты минувшей жизни»[722].

Со всей определенностью подобный подход получил отражение в отзыве Ключевского на магистерскую диссертацию С.Ф. Платонова, в котором Ключевский задавался вопросом, что «называть фактическим материалом для историка?». Отвечая на него, он считал необходимым относить к этой категории факты не только в виде конкретных происшествий, но и «мнений», «тенденций», «идей, взглядов, чувств, впечатлений людей»[723].

Его ученики – М.М. Богословский, М.К. Любавский, А.А. Кизеветтер подчеркивали, что он их призывал к изучению «будничной» стороны истории, «житейской правды». Сам, обладая «чутьем жизненной действительности», он выражал стремление к ее «живому конкретному пониманию и воспроизведению»[724].

Замеченные учениками особенности понимания Ключевским природы исторического факта позволяют видеть в нем ученого, сделавшего не только важный шаг от господствовавших во времена Соловьева гегельянских идей к более многосторонней и живописной позитивистской картине истории, но и наметившего выход за пределы этой методологической модели.

Немаловажно отметить, что некоторые современные ученые, подчеркивая длительную приверженность русских историков позитивизму, отмечают выделяющуюся из общего ряда специфику позитивизма Ключевского. Американский историк М. Раев, в частности, соотнес его метод и творческий почерк с новациями «импрессионистской живописи и поэзии символизма»[725]. Известный специалист в области источниковедения и методологии истории О.М. Медушевская, рассуждая об особенностях методологии русской гуманитарной науки, выделила имя Ключевского в галерее тех историков, кто в области источниковедения прокладывал пути к новому пониманию источника как культурного феномена[726].

В отличие от Соловьева, которому был свойственен монистический подход к истории, Ключевский демонстрировал противоположный – плюралистический, получивший выражение в его теории факторов (см. лекции I-II к его «Курсу русской истории», спецкурс «Методология русской истории»). М.М. Богословский подчеркивал, что Ключевский, обладая «поразительно изощренным и развитым», но всегда конкретным мышлением, имел особый вкус к анализу и различным комбинациям фактов. В связи с этим, «он органически был не способен задаваться задачей вывести весь ход русской истории из какого-либо единого отвлеченного начала, не сотворил себе того единого кумира, которому поклонялись гегельянцы славянофилы и западники, и от поклонения которому в начале своей научной деятельности не остался свободен и Соловьев»[727].

Молодое поколение историков привлекала мысль Ключевского о непредсказуемости исторического процесса, его многовариантности (альтернативности), что всегда создавало некую «тайну» прошедшего, раскрыть которую предстояло историкам, в том числе каждому из учеников Ключевского. Опыт Ключевского в познании «тайн» истории, свидетельствовал, что без погружения во все многообразие сторон истории и без попыток открыть социально-психологическую подоплеку явлений, понять смысл истории невозможно. Эти уроки познания прошлого в то время были новыми и отличались от методологических установок, как представителей славянофильства, так и государственной школы. Общие подходы в изложении русской истории, заложенные Ключевским, снимали былые противоречия западников и славянофилов. Историк сам подчеркивал утрату в новую эпоху актуальности «богатырских битв» между ними.

Подводя некий итог сопоставлений методологических оснований, характерных для Соловьева-учителя и Ключевского-ученика, согласимся с теми историографами, которые не склонны видеть со стороны последнего полного отрицания «соловьевского наследия», но подчеркивают «придирчиво-критическое уточнение и пересмотр» этого наследия Ключевским[728].

Именно в ракурсе такого пересмотра прежних методологических приоритетов можно рассматривать «Боярскую думу древней Руси» Ключевского, воспринятую современниками в качестве своеобразного рубежного в методологическом плане сочинения, по дате выхода которого (в 1880-1881 гг. в журнальном варианте) можно было отсчитывать начало нового периода в русской исторической науке. Диссертация Ключевского стала образцом для многих его учеников в проблемно-методологическом отношении и примером высокого профессионализма, получившего выражение в источниковедческой стороне его исследования. По мнению ряда современных историографов (Т. Эммонса, В.П. Корзун, Т. Бона) «Боярская дума» явилась манифестом новой науки, ориентированной на создание социальной истории[729].

В своей диссертации и «Курсе» Ключевский предложил новую систему описания явлений русской истории, взятых в широкомасштабной социально-культурной панораме. Эта система строилась на определенной последовательности аналитической обработки исторических фактов различной социальной природы. Его манеру и алгоритм подачи исторического материала своим слушателям хорошо передал в своих воспоминаниях А.А. Кизеветтер. Они вполне демонстрируют особенности позитивистской основы его общего подхода. Характеризуя лекции учителя, структура которых впоследствии была воспроизведена и в опубликованном «Курсе», Кизеветтер писал, что их основу составила концепция истории России, в которой было органически соединено «все лучшее из того, что дала “юридическая школа”» и результаты социально-экономического анализа основных процессов русской народной жизни, самостоятельно разработанные историком. В основе концепции лежала идея колонизационного характера развития русской истории, что закреплялось схемой его периодизации (см. вводные лекции (I-IV) к «Курсу» В.О. Ключевского). Каждый период Ключевским излагался по одному плану. Сначала давалась яркая картина политического строя. Но когда слушателю казалось, вспоминал А.А. Кизеветтер, «что он уже проник в самую суть тогдашней исторической действительности», Ключевский открывал следующую обширнейшую область – не менее яркую картину социальных отношений, «как основы изученного ранее политического строя». «И когда слушатель начинал думать, что теперь-то он уже держит в руках ключ от всех замков исторического процесса, лектор еще раз раздвигал рамки изложения на новую область фактов, переходя к изображению народного хозяйства соответствующего периода и показывая, как складом народно-хозяйственных отношений обусловливались особенности и политического, и социального строя»[730].


Дата добавления: 2015-07-11; просмотров: 158 | Нарушение авторских прав






mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.012 сек.)