Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АрхитектураБиологияГеографияДругоеИностранные языки
ИнформатикаИсторияКультураЛитератураМатематика
МедицинаМеханикаОбразованиеОхрана трудаПедагогика
ПолитикаПравоПрограммированиеПсихологияРелигия
СоциологияСпортСтроительствоФизикаФилософия
ФинансыХимияЭкологияЭкономикаЭлектроника

Основные этические учения 4 страница



Читайте также:
  1. 1 страница
  2. 1 страница
  3. 1 страница
  4. 1 страница
  5. 1 страница
  6. 1 страница
  7. 1 страница

Этот момент неопределенности особо подчеркивается. Формула «человек никогда не равен сам себе» означает в данном случае не просто то, что «человек не есть то, что он есть», но что он должен не быть тем, что он есть. С. де Бовуар считает, что экзистенциализм — первая философия, которая адекватно оценивает всю непредопределенность, а следовательно, и неопределенность бытия человека, видя в этом его отличительную особенность. Сама она пишет мораль­ные комментарии к сартровской онтологии с характерным названи­ем «За мораль непредопределенности».

Сартр в своем основном философском труде «Бытие и ничто» ставит вопрос о ценностях, которые «не записаны в вещах», т.е. не выводимы из какого бы то ни было вида сущего, а прямо творятся человеком. Причем это творение есть одновременно и выбор опре­деленного образа мира, за что человек конечно же несет полную, не отменяемую и не разделяемую ни с кем и ни с чем ответственность («человек несет на своих плечах всю тяжесть мира»). И потому тако­го рода тотальная ответственность не может не сопровождаться чувством тревоги, ибо ничто не гарантировано. Единственно, чем дол­жен быть озабочен человек, так это тем, чтобы его действие было авторизовано (это он выбрал, он сделал, он поступил и т.п.), а значит и свободно. Понятно, что при отсутствии фиксированного и объективного критерия (вопрос о котором опять-таки, по логике экзистенциалистов, неправомерен) доктрина допускала если не прямо аморалистические, то во всяком случае солипсистские импликации, преж­де всего у Сартра («неопределенность», если воспользоваться терми­ном С. де Бовуар, оказывалась прямо двусмысленной, что, впрочем, этимологически предполагается и самим словом «ambiguite», выне­сенным ею в заголовок работы). С этими оценками сами экзистенци­алисты не согласились. Однако специального труда по этике так и не появилось.

Лишь в 1983 г. были опубликованы заметки Сартра, получившие название «Записки о морали». В работе была подтверждена мысль о первичности онтологии перед этикой, укорененности морали в он­тологических структурах, но отвергалась их тождественность. Так онтология выявляет различные способы существования, в том числе подлинное и неподлинное (и равную ответственность человека за то и другое), но, как указывает Сартр в этой работе, переход от неаутентичного способа существования к аутентичному предполагает значи­тельную перестройку сознания, которую он сравнивает с «обращени­ем». Основные моменты обращения, а стало быть и моральности, таковы: принятие на себя полной ответственности за все свои проек­ты, даже принятые на иррефлексивном уровне как за свободно вы­бранные (мои цели желаемы мною — вот единственное и решающее основание быть ответственными за них); при обращении мир пере­стает быть объектом присвоения, теперь ставится цель его раскры­тия; другой человек уже не есть предмет и субъект объективации (когда «ад — это Другой»), моральный субъект становится условием существования и раскрытия возможностей другого и не требует для себя от других ничего, даже уважения к своей свободе. Так на место конфликта, негации, угнетения, поползновения на свободу другого и т.п. (отношений, бывших в центре внимания в работе «Бытие и ничто») встает великодушие. Мораль в целом — это не следование каким-то извне данным предписаниям, не стремление быть мораль­ным, а осуществление конкретного эффективного действия, необхо­димого именно в данной ситуации (например, дать воды страждуще­му). Аутентичное действие, чтобы быть поистине моральным, долж­но практиковаться сознательно. Позиция моральности всякий раз заново завоевывается в каждой конкретной неповторимой ситуации. Поэтому не может быть никаких универсальных норм поведения, заранее известных целей деятельности и фиксированных обязаннос­тей. Любые апелляции к общезначимой норме есть попытка ввести в свободный автономный акт внешний и чуждый ему элемент, иное, чем он сам, Другого. Другой – это либо скрытый проводник угнете­ния и насилия, либо олицетворение стремления уйти от ответствен­ности, а чаще то и другое вместе. Другим является любое универсалистское предписание морали, которое не отдает должного ни чело­веку, выполняющему это требование, ни его конкретным проектам, ни его ситуации. Такая мораль абстрактна, она освобождает человека от риска и, следовательно, от ответственности, она – «способ выйти сухим из воды» и «спастись в абсолюте» как надежном убежище. Все категорические общезначимые предписания суть в конечном счете посягательство на человеческую автономию. Никто заранее не знает, как поступать в каждом конкретном случае, и никто ничего не может предписывать другому. Мораль конкретна, она всегда есть живой, индивидуальный творческий опыт «делания».

Сартр выступает против морали долга. Долг для него — попытка ограничить или даже вовсе снять творческий элемент в индивидуаль­ном действии. Выражение «он только выполнил свой долг» весьма показательно, оно обесценивает человеческое действие, ибо заранее его определяет. Мораль долга — порождение абстрактной, универсалистской морали, и как таковая она является консервативной и даже охранительной, всегда стремящейся к поддержанию status quo. Она направлена против человека, источника сомнения, протеста и твор­чества нового, она представляет собой отчуждение человеческой свободы, она, наконец, «делает человека несущественным». Поэтому в социальной жизни мы всегда находимся в ситуации отчуждения («общество — это тотальность без меня»), «я» растворяется в безлич­ном «on».

Наша моральность не есть результат упражнений, наподобие физических, а необходимое действие, всякий раз новое в новой ситуа­ции. Поэтому-то в морали нет заслуг, в ней «всегда все заново». Мораль парадоксальна: с одной стороны, она есть конец истории, ибо ее цель – уничтожение всякого отчуждения, неизбежного в истории, с другой, она имеет смысл только в истории. Эта внутренняя напря­женность морали обобщена Сартром в характеристике морали как «перманентного обращения». Фактически моральность совпадает с самой человечностью человека, ибо и то, и другое описывается как «праздник», «апокалипсис», «перманентная революция», «творе­ние» и т.п., а общество — как «повседневность», «повторение», «по­рядок», «отчуждение». Эта парадоксальность несет в себе и трагичес­кие моменты. Моральное действие абсолютно автономного, свобод­ного и творящего субъекта по сути своей есть имитация божествен­ного акта. Но человек никогда не будет Богом. Отсюда стоико-героическое сознание — делать, что необходимо, а там «будь, что будет» (С. де Бовуар). Эту тему специально разрабатывает А. Камю, отталки­ваясь от мифа о Сизифе.

Здесь возникает важный для этики экзистенциализма (во всяком случае в ее сартровском варианте) вопрос: если абсолютно автоном­ный и свободный индивид не опирается ни на какие объективные, т.е. от его личного выбора независимые, основания (будь то его внут­ренняя природа или внешние социокультурные обстоятельства, или божественное трансцендентное бытие), то откуда у человека возни­кает само моральное побуждение? Момент долженствования, введен­ный Сартром в характеристику человеческого бытия (человек не должен быть тем, что он есть, и должен быть тем, что он не есть) не всегда имеет моральный смысл. Человеческая природа, утверждает он, ни добра, ни зла, она прежде всего свободна. Действительно, желание быть другим вовсе не предполагает морального изменения. И как бы ни ополчался Сартр на мораль долга, из морали невозможно устранить измерение долженствования. Ведь сама «конкретная мо­раль» у Сартра предполагает необходимость такого акта, как «дать воды страждущему». А на чем эта императивность (пусть конкретная, индивидуальная, ситуационная и т.п.) зиждется? Ясно, что изменчи­вая ткань социально-исторического существования (вкупе с такой же ненадежной материей наших чувств и пристрастий) не может стать такой основой, как это показал еще И. Кант. Для Сартра, в отличие от Канта, умопостигаемый мир - это Другой, ограничивающий мою автономию (поэтому для Сартра кантовское учение есть отголосок феодальной зависимости). Камю (1913-1960), разделявший многие установки Сартра, оказался более чутким в вопросе об обосновании морали, он выразил его в яркой афористической форме: как быть моральным, когда небеса молчат? В конце своего творчества он при­шел к необходимости введения категории человеческой природы, в которой укоренены его моральные императивы.

Сартр настаивал на гуманистическом характере экзистенциализ­ма: существуют только люди, и только от них зависит характер мира, в котором мы живем. Эту позицию абсолютно автономного субъекта, полагающегося только на свои представления, не разделял М. Хайдеггер (1889—1976). Поэтому он ставил под вопрос утвердившееся в европейской культуре понятие гуманизма. Гуманизм, несмотря на все его различия, — это для него позиция субъекта, активно заявившего свои притязания на все сущее и распоряжающегося им по своему усмотрению. Человечность человека в гуманизме представлена лишь этим неоправданным волюнтаризмом, утрачивающим истинное на­значение человека и закрывающим для него доступ к смыслу его действительного бытия. Хайдеггер исходит из того, что человеку дарован уникальный способ бытия - экзистенция, который и должно хранить. Человек — «пастырь бытия», и такое понимание человека гораздо выше и изначальнее, т.е. больше отвечает сущности человека, чем его истолкование в гуманизме как субъекта, разумного существа, политического животного и т.п. Бытие, центральное и в то же время никак и нигде прямо не определенное понятие хайдеггеровской философии, — это то, благодаря чему существует все, но что само не может быть объектом никаких человеческих манипуляций — ни познавательных (мы не можем представить бытие как некую сущ­ность, идею, природу и т.п., вообще сделать его объектом), ни прак­тических (человек не может изменить и переустроить бытие по соб­ственным меркам, приспособить к своим нуждам, человек не распо­лагает бытием, напротив, это оно располагает человеком, а мы всег­да только «вблизи бытия»). Бытие просто есть, имеется, хотя и на этом утверждении нельзя долго задерживаться, дабы не приписать ему какие-либо свойства, благодаря чему мы будто бы знаем, что оно такое, и не превратить его в некое подобие сущего, в объект. Поэтому предметом постоянного философского удивления будет «почему су­ществует нечто, а не ничто?». В каком-то смысле можно сказать, что бытие у Хайдеггера — это пограничное понятие, которое приоста­навливает любые человеческие притязания как-либо распорядиться им, понятие, которое не определяют, но которое само определяет все остальное (эту мысль Н.А. Бердяев афористически выразил, ска­зав, что «к бытию нельзя прийти, из бытия можно только изойти»). Бытие может как-то проясниться через экзистенцию, из которой человек постоянно вопрошает о себе и о мире. Это так называемое необъективирующее экзистенциальное мышление, сознательно воз­вращающееся в свою «стихию» (истину бытия) и черпающую оттуда живые импульсы своего движения.

Хайдеггер, в отличие от Сартра, стремился умерить субъекти­вистскую активность, введя в человеческую жизнь некую необъективируемую основу, в отношении которой адекватна лишь позиция принятия и хранения. Отсюда необходимость переосмысления всех прежних установок европейской культуры (и философии в том числе), взращенной именно на волюнтаристской, насилующей сущее активности субъекта. Это не значит, что Хайдеггер отказывается от свободы, ответственности, творчества и других важных для философии и этики категорий. Как переосмысление гуманизма не означает античеловечности, а ограничение возможностей логики — хаотич­ности и непоследовательности размышлений, так и переосмысление сущности человека, его назначения и т.п. не есть их устранение из философии, а лишь передумывание их экзистенциальным мышлени­ем, доведение их до своих бытийных истоков. «Слушать бытие» — это главная, но и самая трудная задача современного человека, не знаю­щего ничего, кроме собственных амбиций, претендующего быть властелином мира и мерилом истины. Последняя, по Хайдеггеру, с одной стороны, предельно субъективизировалась, будучи удостове­ряемой только в представлении субъекта, а с другой — объективизи­ровалась, ибо соотносилась лишь с подвластным объективации и исчислению сущим, но тем самым человек оказался не только огра­ниченным сущим, но и подчиненным ему. Все это и привело совре­менную европейскую цивилизацию к кризису. Так «слушать бытие» становится своеобразным императивом, несущим в себе и этический смысл.

Однако кажущаяся логичной попытка истолковать онтологию как уже готовую этику отвергается Хайдеггером: сначала нужно захо­теть и научиться практиковать экзистенциальное мышление, от­крыться бытию, научиться его слушать и лишь потом ставить вопрос о моральных предписаниях. Экзистенциальное мышление, по Хай­деггеру, изначальнее традиционных подразделений философии на различные дисциплины - онтологию, этику, логику, гносеологию и т.д., оно - «до» этого разделения; оно, к тому же, ни теоретическое и ни практическое, ибо предшествует им обоим. Для осуществления экзистенциального мышления нужна приостановка традиционных для европейской философии от Платона до Ницше мыслительных навыков и установок. Все это требует сознательного усилия, ибо эк­зистенциальное мышление, хотя и не точное в смысле исчисления и формализации, как это имеет место в науке, но строгое. Лишь экзис­тенциальное мышление откроет новые горизонты (в том числе и цивилизационные), лишь в нем мы оказываемся в стихии свободы и истины, оно изменяет самого человека и его ориентации, расчищает пространство для новых возможностей. Поэтому некорректно и преждевременно ставить вопрос о каких-то новых и определенных моральных нормах, не пройдя через горнило экзистенциального мышления. Ясно, по Хайдеггеру, лишь одно: ждать каких-либо мо­ральных целеуказаний можно только от бытия, и только в «слушании бытия» возможно преодоление таких характерных пороков совре­менной американизирующейся цивилизации, как погоня за результатом (вытекающая из исключительной ориентации на сущее), тем более внешним.

Размежевание экзистенциалистских философов по этическим проблемам в основном сводится, таким образом, к вопросу об обо­сновании и истоке моральных норм: укоренены ли они в некоем от человека независимом основании (бытии, трансценденции, специ­фической природе человека, Боге, как то имеет место у М. Хайдеггера, К. Ясперса, Г.О. Марселя), либо они полностью продукт челове­ческого творчества (ввиду отсутствия натурально данной природы человека как совокупности определенных свойств, как у Сартра, Бовуар, Камю). Но каковы бы ни были разночтения и просчеты отдель­ных мыслителей по этим вопросам, им удалось заострить внимание на одной кардинально важной для этики проблеме: мораль — это не просто следование известным и общепринятым нормам, а специфи­ческий и живой опыт переживания некоего, отличного от обыден­ного, состояния, которое знаменует внутреннее изменение челове­ка, поднимает его на новую ступень жизни и знания и требует посто­янно и сознательно возобновляемого усилия по его удержанию, уси­лия, совпадающего по своему смыслу и конечной цели с утверждени­ем собственно человеческого существования.

 

§ 7. АНАЛИТИЧЕСКАЯ ЭТИКА И МЕТАЭТИКА

В современной философско-этической литературе термин «аналити­ческая этика» часто употребляется в расширительном смысле: он обозначает не какую-то определенную концепцию или школу, выдви­гающую собственную ценностную программу со своим особым миро­воззренческим ее обоснованием, а охватывает целый ряд разнооб­разных этических теорий и направлений, единственным объединя­ющим признаком которых является аналитический стиль мышления. Этот стиль, характерный главным образом для англоязычной этики, выражается в отказе от метафорически-суггестивных построений, в стремлении к логической прозрачности рассуждений, тщательном определении ключевых понятий и т.п.

Подобная направленность этической мысли имеет свою исто­рию, которая, по мнению многих исследователей, начинается с Со­крата; непосредственными же предшественниками нынешних ана­литиков, по общему признанию, являются Д. Юм, И. Кант, Дж.Ст. Милль, Г. Сиджвик и некоторые другие (в основном британские) философы XVIII—XIX вв. Термин «аналитическая этика» не­редко фигурирует в контексте сопоставления «островного» и «континентального» типов философствования; тем самым подчеркивает­ся отличие аналитической этики, развивающейся в русле британской философской традиции, от экзистенциалистских, феноменологи­ческих и других этических концепций, развиваемых преимуществен­но в Германии, Франции и других странах континентальной Европы.

В более узком, специальном смысле аналитическая этика - это сфера исследований, задачей которых является анализ языка морали и этики с применением методов и подходов, разработанных в анали­тической философии. Данная область исследований имеет свое осо­бое, давно сложившееся название — метаэтика. В создание и разви­тие этой дисциплины решающий вклад внесли такие крупные фило­софы-аналитики, как Дж.Э. Мур, Б. Рассел, Л. Витгенштейн, М. Шлик, Г. фон Вригт, А. Айер и др.

Все трансформации аналитико-философской мысли на протяже­нии последнего столетия непосредственно отражались на характере и содержании метаэтических работ; при этом главная их методоло­гическая установка оставалась неизменной: это - перевод всех эти­ческих проблем в область языка с последующим анализом соответст­вующих языковых выражений. Цель такого анализа - не в том, чтобы дать определенный ответ на традиционные этические вопро­сы (что такое добро, в чем состоит долг и т.д.), а в том, чтобы прояс­нить сами эти вопросы и имеющиеся ответы.

Первой собственно метаэтической работой принято считать «Принципы этики» Дж. Мура (1873-1958) (1903), хотя сам термин «метаэтика» утвердился позднее, когда этика, подобно многим дру­гим дисциплинам, попала в сферу интересов неопозитивистской «философии логического анализа». Соответственно, первым класси­ческим образцом метаэтического подхода явилась критика Дж. Муром так называемой натуралистической ошибки (Naturalistic Fallacy), под которой он понимал особый логический дефект, харак­терный для всех имеющихся дефиниций добра, а именно — несораз­мерность определяемого и определяющего понятий. Добро, соглас­но Муру, «неестественно» (ибо не подлежит эмпирической фиксации и описанию), поэтому всякая натуралистическая этика, отождествля­ющая добро с тем или иным «естественным» качеством — удовольст­вием, пользой, биологической эволюцией и др., повинна в указанной ошибке. Мур не отрицает, что подобные «естественные» качества могут быть «добрыми» («хорошими»), однако в любом случае они не тождественны добру самому по себе. Допустимо утверждать, напри­мер, что «удовольствие есть добро», однако обратить это суждение и сказать, что «добро (вообще) есть удовольствие», — значит совершить логическую ошибку (подобную той, как если бы из суждения «Лимон — желтый» мы заключили: «Желтое есть лимон»).

Наделяя добро, помимо «неестественности», также свойством «уникальности», Мур расширяет класс дефиниций, которым припи­сывается натуралистическая ошибка, включив сюда вообще все оп­ределения, в которых добро отождествляется с какими-то другими предметами или свойствами (не обязательно «естественными»). Ошибочными, таким образом, признаются не только натуралисти­ческие, но и метафизические (супранатуралистические) дефини­ции. Наконец, Мур постулирует еще одно сущностное свойство добра - «простоту», неразложимость на части, тем самым причислив к ошибочным те дефиниции, где добро определяется через описание составляющих его признаков (или «частей»). В итоге оказывается, что любая дефиниция добра неверна, т.е. это понятие неопределимо в принципе. Правда, благодаря интуиции люди знают (или могут знать), что такое добро, но всякая попытка вербализовать это знание неизбежно приводит к логической ошибке. Понятие «натуралисти­ческой ошибки» получило широкое распространение в моральной философии XX в. Доводы Дж. Мура хорошо вписываются в систему представлений автономной этики, сторонники которой часто исполь­зуют обвинение в «натуралистической ошибке» для дискредитации своих теоретических оппонентов, разделяющих принципы гетеро­номной этики.

Строго говоря, метаэтика, сообразно исходному смыслу этого термина и подобно другим метатеориям, разработанным в русле ме­тодологии науки, должна была бы построить формализованную, ак­сиоматизированную модель своей предметной теории, т.е. этики. Однако первые же попытки такого рода показали, что этика не укла­дывается в общие науковедческие схемы, причем не столько в силу неопределенности ее понятий, от которой логический анализ, по замыслу, как раз и должен был ее избавить, сколько вследствие неуст­ранимой, органичной ценностной направленности, нормативности ее основных положений, что резко диссонировало с привычным образом науки как системы «фактологического», верифицируемого знания. В результате этого в метаэтике 30-х — 50-х годов XX в. возоб­ладал радикальный критицизм по отношению к этике, она была ли­шена статуса теоретической дисциплины; применение к ней терми­на «нормативная этика» призвано было подчеркнуть ее отличие от научной теории.

Главное место в метаэтике в указанный период занимала не пози­тивная разработка методологических оснований этики, а критический анализ реально применяемых в ней способов рассуждения и доказательства. Этот анализ позволил выявить ряд существенных логических ошибок в традиционных этических построениях. Одна­ко подобная направленность исследований встречала сопротивле­ние в самой метаэтике, многие представители которой полагали, что эта наука не должна сводиться к формальному анализу языка морали, прояснению ее понятий, фиксации логических изъянов и дискредитации существующих этических концепций; главная ее задача — по­мочь этике в решении ее содержательных, ценностных проблем. Иными словами, они считали, что метаэтике следует отказаться от прежней своей ценностной нейтральности и принять непосредст­венное участие в защите (или опровержении) тех или иных норма­тивных концепций. Эта программа, кажущаяся весьма убедительной для гуманитарного сознания, постепенно приобретала все новых сторонников и к настоящему времени стала господствующей в англоамериканской моральной философии. При этом те методологичес­кие проблемы, которые были поставлены ранее, остались не решен­ными и не снятыми, они лишь ушли в тень.

Предпринятые за последние десятилетия многочисленные по­пытки устранить дихотомию «фактов» и «ценностей», доказать пра­вомерность логического перехода от когнитивных суждений к нор­мативным не привели к сколько-нибудь заметным позитивным ре­зультатам, и исследователи постепенно теряли интерес к этой про­блеме, молчаливо игнорируя критические доводы своих предшест­венников и фактически согласившись с неизбежностью и допусти­мостью логических ошибок в нормативной этике. Большинство но­вейшего поколения исследователей, приверженных метаэтике, одновременно числят себя и нормативными этиками. От представи­телей моралистической традиции их отличает лишь большая аналитичность, терминологический педантизм, уклонение от прямоли­нейных ценностных деклараций; моральные выводы в их трудах либо прячутся в теоретическом контексте, либо формулируются в виде всеобщих принципов, универсальных императивов нравствен­ности (Р. Хэар, Дж. Ролз, Р.Б. Брандт, А. Гевирт и др.).

В метаэтических исследованиях последних десятилетий логичес­кий анализ языка морали дополняется (и частично вытесняется) дру­гими подходами, заимствованными из тех философских и частных Дисциплин, для которых мораль является одним из объектов иссле­дования. Так, при выяснении специфики моральных оценок и пред­писаний предпринимаются экскурсы в общую теорию ценностей; Для изучения структур и механизмов морального сознания привлекаются методы и концепции, выработанные в общей и социальной психологии, социологии, биологии. Чисто метаэтические (в изна­чальном смысле слова) работы ныне являют собою скорее исключе­ние, чем правило. Прежний «антиметафизический» пуризм уступает место терпимому отношению к методологическому разнообразию, использованию эпистемологических и онтологических концепций классической философии. Метаэтика постоянно расширяет свое предметное поле, трансформируясь в некую комплексную дисципли­ну, исследующую ценностные, познавательные, логические, языко­вые, психологические и, в некоторой степени, социальные измере­ния морали как духовного феномена.

Несмотря на то что проблема когнитивного статуса моральных суждений по видимости отошла на задний план, она фактически остается главной для метаэтики, ибо то или иное ее решение — пусть даже неявное — определяет общий подход ко всем другим вопросам, обсуждаемым в этой области исследований: о специфике моральных ценностей, их объективности или субъективности, возможности их обоснования; о природе категоричности и всеобщности моральных императивов; о правилах морального рассуждения; о классификации нормативно-этических учений и метаэтических направлений и пр. Два альтернативных решения указанной проблемы — когнитивистское и антикогнитивистское — представляют собой частное проявле­ние соответствующих философских, методологических позиций, сложившихся задолго до появления метаэтики.

Когнитивизм как общий философский принцип исходит из того, что все вербально выражаемые духовные явления, включая цели, интересы, эстетические и моральные оценки, нормы и пр., суть по­знавательные (когнитивные) феномены, которые могут быть интер­претированы через призму той или иной эпистемологической кон­цепции. Моральное учение, с этой точки зрения, может быть эмпи­рическим или теоретическим, априорным или апостериорным, ис­тинным или ложным и т.п. Антикогнитивизм же отстаивает особый, непознавательный статус ценностных положений, полную или час­тичную неприменимость к ним теоретико-познавательных представ­лений. Когнитивизм в качестве имплицитной, само собою разумею­щейся методологической посылки господствовал на протяжении всей истории моральной философии, но в явном виде он был сфор­мулирован лишь в XX в. одновременно (и в связи) с осознанием воз­можности иного, антикогнитивистского истолкования моральных ценностей.

Некоторые предпосылки антикогнитивизма содержались в сен-тименталистских теориях XVII—XVIII вв., в утилитаризме И. Бентама и Дж.Ст. Милля, хотя эти концепции не составляли отчетливой альтернативы когнитивизму: они выступали скорее против метафи­зического, трансценденталистского истолкования морали, базирую­щегося на эпистемологии рационализма, чем вообще против эписте­мологической трактовки морали. Другой важный теоретический ис­точник современного антикогнитивизма — так называемый прин­цип Юма: тезис о логической разнородности когнитивных суждений со связкой «есть» и императивных суждений со связкой «должен». Юм впервые обратил внимание на то, что нормативные выводы в этических трудах, как правило, следуют из рассуждений о сущем, т.е. из когнитивных посылок, а поскольку такое выведение логически незаконно, следует признать, что этические учения на самом деле не содержат в себе обоснования прокламируемых нравственных устано­вок. В метаэтике XX в. из этой юмовской идеи был сделан далеко идущий вывод о том, что вся великая моралистика прошлого, претен­дующая на философскую основательность и доказательность, заклю­чает в себе, при всем разнообразии имеющихся концепций, одну и ту же фундаментальную ошибку — причем ошибку не метафизичес­кую, которую можно было бы оспорить, а логическую. Устранить эту ошибку невозможно без разрушения построенных на ней концепту­альных систем. Стремясь нейтрализовать столь радикальные следст­вия, проистекающие из «принципа Юма», многие сторонники когнитивизма пытались найти или сформулировать особые законы мо­рального рассуждения, отличные от правил и норм «обычной» логи­ки, на которой основан указанный принцип.

В силу особенностей метаэтического подхода, базирующегося на представлениях и методах аналитической философии, Когнитивизм и антикогнитивизм чаще всего выступают в форме соответственно дескриптивизма и антидескриптивизма — концепций, дающих раз­ную интерпретацию языка морали, нормативно-этических терминов и высказываний. С точки зрения дескриптивистов, моральные слова не специфичны по сравнению с обычными описательными словами: и те, и другие несут в себе определенное значение, которое не может меняться в зависимости от того, кто и в каких обстоятельствах их употребляет. Так, слово «красный» имеет стабильное, инвариантное значение, и если люди в каком-то случае расходятся по поводу того, является ли некий предмет красным, то это связано с получением ими неодинаковой информации о предмете или со словесной пута­ницей, т.е. с причинами, которые в принципе устранимы, а не с тем, что разные люди употребляют это слово в разных значениях. Подоб­ным же образом и значение слова «(морально) добрый» не зависит от условий его применения: если имеются разногласия в приложении этого слова к одному и тому же явлению, то это связано не с наличием разных значений данного термина, а лишь с познавательными недоразумениями, которых можно было бы избежать.

Заявляя о постоянстве значения моральных терминов, дескриптивисты фактически имеют в виду объективность соответствующих моральных понятий и суждений, выражающих оценки и предписа­ния. Иначе говоря, за этой логико-аналитической концепцией скры­ваются определенные метафизические (онтологические и эпистемологические) посылки: во-первых, общая когнитивистская идея о том, что сознание в целом (включая моральные ценности) есть зна­ние, поверяемое на истинность и ложность; во-вторых, философская теория, обычно именуемая в западной традиции реализмом (хотя данный термин часто используется и в других значениях). Эта тео­рия исходит из наличия лежащей вне сознания объективной реаль­ности, что в сочетании с этическим когнитивизмом означает допу­щение внесубъектной моральной реальности, которая познается че­ловеком и тем самым становится его индивидуальным достоянием, критерием правильности оценок и мотивов поведения. В широких рамках реализма существует ряд специализированных эпистемологических концепций, различающихся своим пониманием реальнос­ти (включая и моральную реальность) и способа ее постижения. В метаэтике к числу этих когнитивистско-реалистических концеп­ций принято относить натурализм и интуиционизм. Причем не всег­да учитывается то обстоятельство, что эти (и любые другие) эпистемологические подходы сами по себе не являются когнитивистскими, они становятся таковыми только в случае признания тезиса о позна­вательной природе морали. Без этого те же самые концепции могут быть антикогнитивистскими или вообще нейтральными к данной проблематике (как это большей частью и имеет место).


Дата добавления: 2015-07-10; просмотров: 37 | Нарушение авторских прав






mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.01 сек.)