Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Октябрь-ноябрь 1969

Когда человек кончает тебе в рот, ты невольно начинаешь чувствовать с ним некоторую связь. Не ту связь, которая позволяет вместе выбирать гортензии на клумбу вашего загородного дома, но нечто неуловимое все-таки остается между вами. Например, минет в полубессознательном состоянии.

Не то чтобы в 1969 году я был особенным моралистом, но меня можно понять: не каждый день вас начинают мучить галлюцинации и совсем редко бывает так, что вы всю жизнь считаете себя гетеросексуалом, а потом обнаруживаете себя на коленях, отсасывающим другому мужчине.

Я не рассчитывал, что мы вместе пойдем на Хеллоуин, надев парные костюмы, не считал, что нам нужно вместе праздновать день Гая Фокса, но у меня были некоторые соображения по поводу минетов психоаналитикам. В моем мире подобные ситуации элегантно завершались похлопыванием по плечу и мирным: «Ну что как, старина? Может, по стаканчику виски?..».

Но доктору Ганнибалу Лектеру было откровенно срать на мои соображения по этому поводу.

И срать на меня.

 

Нет, я не скучал по нему; не слушал грустных заунывных песен, думая о нашей запретной любви, не выходил покурить на лестничную площадку пять раз за час, не пытался выкупить весь алкоголь в близлежащем магазине. Я предпочитал молча и сосредоточенно умирать.

Когда ты один и у тебя нет работы, отнимающей все твое время, твой обычный день проходит в мучительно осознании собственной никчемности, которое чередуется с приступами самоунижения по поводу того, что он не позвонил сейчас и не позвонит никогда, потому что таким жалким людям, как ты, звонят разве что домовладельцы.

 

Итак, я просыпаюсь в кровати, придавленный неудачей, и старательно избегаю вступать во внутреннюю дискуссию о том, почему вчера до четырех утра смотрел черно-белые фильмы и жевал угол подушки. Я моюсь в душе. Мастурбирую. Вспоминаю о том, как пахнут его бедра. Мастурбирую еще раз. Вытираюсь полотенцем и стараюсь не разрыдаться, глядя на себя в зеркало. Делаю себе кофе и, ожидая звонка, присаживаюсь на секундочку посмотреть новости. Первые несколько дней сама мысль о том, что он мог забыть обо мне, как-то не приходит в голову; особенного в те моменты, когда я, закрыв глаза, еще раз проигрываю момент того, как он гладит меня по щеке. О, прекрасное свойство памяти концентрироваться на том, что ты хочешь забыть, и наиболее четко представлять именно те моменты, которые приносят тебе наибольшую боль: его пальцы, капля слюны на его ладони, его голос.

Я жду. Час. Два. Три. Я делаю завтрак и стараюсь придумать, где можно достать стрихнин без лишних вопросом о том, почему я хочу убить себя.

 

У меня есть причины. Во-первых, каждый раз, когда я сглатываю, во рту появляется солоноватый привкус его спермы, и, вместо того, чтобы задуматься об исповеди и принудительном лечении в психиатрической клинике, я провожу языком по щекам, собирая слюну. Во-вторых, ночью, когда я закрываюсь с головой одеялом и пытаюсь задохнуться, я слышу, как он говорит мне: «Хороший мальчик», и не встаю с дивана, чтобы включить нетленные композиции The Doors, чтобы заглушить его. И в-третьих, у меня есть какая-то подозрительная иллюзия того, что я ему нужен, что он хочет, чтобы я остался жив и относительно здоров – и, наверное, здесь я сильно ошибаюсь, но я ничего не могу поделать с собой.

Возможно, мне стоило решительно подняться с дивана, намылить веревку и умчаться навстречу лучшему миру, но какая-то часть меня противилась этому восхитительному плану, потому что она терпеливо ждала, когда за ней вернется человек, сказавший, что я ему нужен.

В октябре 1969 я был особенно жалок, считая, что я могу быть кому-то нужным. Но что уж поделать: если быть несчастным получается у тебя лучше, чем что бы то ни было, нужно просто следовать своему предназначению.

 

Осень – это пора самоубийств и написания тоскливых стихов, но я, не способный ни на то, ни на другое, проводил свое время, шатаясь по городу и тратя последние деньги в забегаловках, в которые не совались даже мексиканские торговцы наркотиками. У социального дна много проявлений, но опуститься ниже, чем кафе, в котором вместе с кофе подают тараканов и пару сплетен о том, что Джим из соседнего квартала совсем недавно был Джессикой, физически невозможно.

Это был вторник; один из тех вторников, о которых говорят, что именно тогда главный герой понял, что проще сойти с ума, чем терпеть его жизнь, - я направлялся в зоопарк. Я не считал, что вид пустых клеток и остатки облезших животных могут поднять мне настроение – я эгоистично искал кого-то, кому бы было хуже, чем мне.

 

Печаль выедает изнутри, и ты быстро миришься с пустотой. Проще не чувствовать ничего, чем подниматься с утра и ощущать, как кровоточит сердце. Проще делать вид, что ничего не произошло, чем открывать глаза и стараться не разрыдаться, заметив человека, хотя бы отдаленно похожего на него. Похожего на него.

Так или иначе все мужчины после двадцати были похожи на него: у них было две руки, две ноги, два глаза – трудно было говорить себе каждый раз, что это не он. Нет, Уилл, этот мужчина в заношенной форме ВВС не заберет тебя, отпусти край его куртки. Не прижимайся к этому пьянице. Отойди от этого упоротого гитариста. Не надо спрашивать у бездомного, будет ли он тебя любить, если ты дашь ему мелочи. Хватит, Уилл, обними себя сам.

 

Конечно, он был там. Не то чтобы это сценарий был моей основной надеждой: мы чисто случайно встречаемся на улице, он прячет меня под пальто и заносит домой, пока не видит мама – но до определенной степени я хотел верить, что он точно так же бродит по улицам и ищет меня. Даже если может узнать мой телефон. И мой адрес. И мою группу крови. Мое что угодно.

 

Доктор Ганнибал Лектер стоял рядом с клеткой волка, и это было слишком сильным дежа вю: кашемировый шарф в хитрый узор, из которого наверняка можно было сложить «Ты полный кретин, Уилл», дорогое пальто и бумажная чашка кофе в руке, чьей функцией было рушить ареол совершенства. Я подошел ближе.

Он обернулся.

 

Я рассчитывал на что угодно. Крики. Вопли. Драку. Ледяное презрение. Плевок в лицо. Игнорирование, перемешанное с надменностью. Я рассчитывал на определенную долю ненависти к себе, которая бы объясняла, почему он оставил меня на два месяца, но.

Он обернулся и сказал:

- Присаживайтесь, - и сам сел на лавку перед пустым вольером.

И я почему-то сел рядом.

 

Я не отрицаю, возможно, у меня не было силы воли, возможно, меня подвело отсутствие гордости, возможно, в ту секунду, когда я его увидел, я смог впервые вздохнуть за месяц, и, честно говоря, мне понравилось дышать.

- Они перевели в соседний вольер лань, - рука указывает на железные прутья в отдалении. – Неразумно оставлять дичь и хищника один на один, но других мест у них не осталось, а животных нужно было куда-то деть. Хотите кофе, Уилл?.. – у меня дрожат руки, но я старательно сжимаю пальцы вокруг стаканчика. Вы только посмотрите, как мы близки!.. Я стираю его отпечатки своими!

- Они стали давать волку больше мяса, чтобы он не задрал лань, но инстинкт, Уилл, очень трудно перебороть, - Ганнибал закрывает глаза и оттягивает край шарфа, освобождая горло. – Волк отощал, и никто не мог понять, почему. Вчера вечером он прополз под прутьями и, хотя мог выбежать на свободу, пошел именно к вольеру лани, чтобы убить ее и уволочь к себе в клетку, где гнили килограммы мяса.

- Зачем вы мне это рассказываете? – он приподнимает брови и хмурится, слыша мой вопрос.

- Потому что, Уилл, некоторых бывает очень трудно остановить.

 

Возник тот неловкий момент, когда слов слишком много, чтобы действительно начать говорить, поэтому мы просто начали смотреть в пустое место, надеясь, что придет какой-нибудь древнегреческий драматург и элегантно разрешит нашу ситуацию вмешательством божества. Это был, поверьте, не самый лучший план, но другого у нас все равно не было. И с учетом того, насколько провальной была эта сцена, я решил, что ее уже трудно испортить.

И поэтому решил дотронуться до кисти Ганнибала, выражая то ли дружеское участие, то ли демонстрируя, что у меня тремор, и я не могу контролировать свои руки.

У меня была страшная красная кожа, застуженная на холоде, а у него были аккуратные ухоженные руки, и все равно он накрыл мою ладонь своей и спрятал в своей карман, хотя на его месте я бы испытал нечто среднее между отвращением и жалостью.

 

Но он сплел в кармане наши пальцы и, как будто не произошло ничего, достойного внимания, снова перевел взгляд на вольер.

- У вас были эпизоды за последний месяц, Уилл? – «Нет, доктор, это все ваша чудодейственная методика. Изумительно помогает».

- Нет.

- Мы можем попробовать гипноз, чтобы зафиксировать ваше состояние. Мы будем проводить сессии два раза в неделю, за вас заплатит Академия – мы уже обсудили это с агентом Кроуфордом – при условии, что вы останетесь работать в оперативной группе. Послезавтра вы должны будете представить отчет в бюро о последнем убийстве, - он медленно обводит мое запястье и надавливает на внутреннюю сторону ладони, сплетая наши пальцы. – Наша с вами первая сессия будет в пятницу. В семь вечера. Постарайтесь не опаздывать.

 

После этого ему бы следовало отпустить мою руку, потрепать меня по волосам, как бездомную собаку, и дать пару долларов на кусок пирога, который бы залечил мои душевные раны. Но он остался сидеть рядом со мной.

Это было довольно странное ощущение: перестать быть одному. Сначала мне показалось, что это просто первые симптомы чумы, но Ганнибал достал из кармана наши ладони и положил на свое колено, под край пальто. И только тогда, видя, что он не собирает оттолкнуть меня, надругаться надо мной, рассказать эту историю моим однокурсникам, Кроуфорду, первой попавшейся пьяной бабенке, я смог почувствовать себя защищенным.

 

Больше не болело.

Я пододвинулся к нему и уткнулся лбом в плечо.

И он сказал: «Сколько ты не спал, мальчик?»

Пару суток. Пару недель. Месяц. У меня не получается спать, если ты не говоришь, что защитишь меня.

 

Он повторил:

- В пятницу, в семь, - и добавил после секундной паузы: - А теперь иди спать. Не волнуйся. Я буду ждать тебя в семь. Хорошо?

Я сказал: «Хорошо».

И он поцеловал меня.

 

Закричал ли я от восторга? Вскочил ли я с места? Начал ли я звонить Кроуфорду, что похвастаться тем, что доктор Лектер меня поцеловал? Нет. Можно было бы сказать, что это все благодаря моей выдержке и стойкости, а также рудиментарным представлениям о приличии, но, на самом деле, я просто старался не задохнуться.

У него были жесткие узкие губы, и, когда он, наклонившись над скрюченным мной, поцеловал меня в угол рта, единственное, о чем я мог думать: «Пожалуйста, пусть я не умру от остановки сердца». Он закрыл глаза и мягко, практически неощутимо, провел языком между моих губ, чтобы, когда я оскалюсь от того, насколько трудно терпеть эти полуприкосновения, сказать: «До встречи». И оставить меня.

Да, именно так выглядел мистер Галантность-1969. Ты можешь порадоваться за меня, мама. В пятницу я иду к нему на прием, и поэтому мне нужно найти свой самый красивый бабушкин свитер, свои самые чистые джинсы и свое самое кроткое выражение лица. Мне нужно выглядеть максимально здоровым и перспективным, как для получения кредита, чтобы он не разочаровался в своем решении принять меня.

И я проебся, мама, господи, как я проебся.

 

Мы встретились во вторник, и, значит, у меня была пара свободных часов до пятницы, которые я мог бы провести в глубоком тумане рефлексии и размышлений над своей жизнью. Но я решил, что лучшим выходом в моем положении будет провести эти несколько дней в бесконечно угаре унижения собственного достоинства и непрекращающейся паники. Я жаждал какого-нибудь отцовского наставления вроде «Не будь телкой, Уилл», «Соберись, склизкий кусок дерьма!» или какого-нибудь вскрика моряка об утраченной Англии: «Я думал, я воспитывал сына, а воспитал шлюху!». Мне безумно не хотелось оставаться один на один с вопросом о том, как быть, если человек, который тебе нравится, имеет тот же набор гениталий, что и ты. Меня учили отвечать на провокации в духе: «Насколько санкционированным было вмешательство США в корейскую войну?», - но ни разу не уточнили, что говорить, если спросят о моей сексуальной ориентации. Я ожидал вмешательства Бога, звонка Президента – любой внешней гуманитарной помощи в моей гражданской войне, но, так как никто не спешил помогать, я подумал, что моей единственный друг – это мистер Джонни Уолкер. Он не задает дурацких вопросов и не дает кретинских ответов, он молча поддерживает и обнимает изнутри.

Джонни не подвел меня и в этот раз; в том случае, если моей целью было забиться в угол ванной комнаты, и, сжимая между колен бутылку, размазывать по лицу сопли, он справился блестяще. Причиной моей неизбывной печали, которая заставила меня три раза подрочить с горя, было осознание того, что многие в моем возрасте попробовали если не героин, то хотя бы секс втроем. А если не секс втроем, то хотя бы жениться. В лучшем случае я мог похвастаться коллекцией пыли и полным собранием плесени, а мне хотелось какой-то стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Если гомосексуальные психотерапевты, говорящие на английском с акцентом, контрабандой увезенным из восточной Европы, обеспечивают это, что же – позвоните мне на тот свет, мы подискутируем на этот счет.

 

Я пришел к нему без пятнадцати семь: школьник, который впервые посещает своего репетитора. «Нет, Уилл, вам не стоит уничтожать себя за то, что вы видите!», «Нет, это не ваша вина!», «Доверьтесь мне, я постараюсь помочь вам», - этакие краткие тренировки в том, как ненавидеть себя меньше. И, как ни странно, он открыл передо мной дверь. Была определенная вероятность, что доктор Лектер мог похлопать меня по плечу и сказать, что мои галлюцинации прогрессируют, но он смело предложил мне войти и помог снять куртку.

- Присаживайтесь, - два кресла и низкий журнальный столик, которого раньше не было. Ах, не стоило тратиться, доктор Лектер, я прекрасно могу обойтись без того, чтобы полтора часа удержаться от рисования мелками или пальцами на бумаге. Или склеивания рисунков из макарон. Я довольно взрослый мальчик.

 

Он поставил передо мной чашку чая. Как будто я пришел к нему в гости. Он поставил передо мной чашку чая и вернулся с блюдцем, на котором было небольшое пирожное с малиной наверху. В одном этом пирожном было больше заботы обо мне, чем проявили мои родители за все годы всего совместного проживания, светлая память им обоим, надеюсь, они мучаются в аду.

- Это панна котта. Я обещал вам пудинг, но это тоже вкусно, - доктор Лектер сел напротив и скрестил руки на коленях. – Точнее, я надеюсь, что это тоже вкусно.

Такое ощущение, что меня это волновало. В те годы любая еда считалась деликатесом, если в нее не подмешивали крысиный яд, но на тот момент из его рук я готов был выпить даже кофе со стрихнином, лишь бы он продолжал так же доверительно смотреть на меня.

- Я объясню вам, что будет происходить сегодня, - я отрезаю тонкий кусочек мягкого творога и стараюсь понять, что мне говорит доктор Лектер. Это ведь важно, Уилл. Нельзя смотреть на его кисти и его пальцы. Нет, Уилл, попытайся избегать мысли о том, что его можно поцеловать в ладонь. Это неудачная идея, очень неудачная, ты хочешь приз за нее? Возьми приз, детка. – Мы с вами постараемся пошагово проработать сцену предыдущего убийства: поминутно, разбирая сцену за сценой, чтобы вы смогли почувствовать, что не ситуация контролирует вас, а вы контролируете ситуацию… Вы измазались, Уилл, - он достает из своего кармана платок и дотрагивается им до уголка моего рта. Может, я чего-то не понимаю, но если он просит меня сосредоточиться, ему не нужно прикасаться ко мне. Ему нужно выйти из комнаты и оставить меня одного, чтобы я не отвлекался на его руки, на его голос, на его губы – на него.

Он аккуратно вытирает меня, и проскальзывает что-то вроде улыбки, когда он говорит: - Мы сможем с этим справиться.

 

- Будьте добры, - он указывает на оттоманку позади стола и вытягивает из кармана брюк за тонкую позолоченную цепочку, словно строптивого пса, часы. Маленькая двустворчатая ракушка, глухо тикающая в провисшей тишине. – Уилл, внимательно слушайте мой голос и смотрите на маятник. Когда я досчитаю до десяти, вы окажетесь на месте третьего преступления и сможете рассказать мне, что видите, - доктор Лектер ставит стул напротив дивана и откидывается на спинку. – У меня есть подозрения, Уилл, что ваше погружение в гипнодраму может быть очень глубоким, поэтому возьмите это, - он протягивает мне маленькую фарфоровую статуэтку оленя: гладкие, покатые бока и острые краешки ветвистых рогов. – Как только вы услышите «зверь», вы должны будете выйти из транса. Вы поняли меня?

Я сжимаю фигурку и говорю: «Да».

 

Гипноз – это такое странное состояние, как будто ты попадаешь в подлунный мир: сначала щель, в которую ты можешь смотреть на происходящее, очень узкая, и ты, как Алиса в стране чудес, стараешься влезть в нее и посмотреть, что там есть еще. Вот я вижу, как он стоит на берегу. Вот он подбирает с песка ракушки и бросает их в темную воду. Он оборачивается, мой художник, и проходит мимо, в метре от меня. И я иду за ним.

- …говорите, Уилл. Вы стоите на пляже?

На пляже?.. Нет, я стою на деревянной террасе около моря: веранду оплетает жесткий плющ, и они сидят в самой глубине кафе, столик на четверых – а их только трое, и я делаю шаг к ним. Они именно те, кого я искал, - я чувствую это по запаху, я вижу это в том, как они затягиваются одной сигаретой, как они близко прижимаются друг к другу.

- Нет, я нахожусь в кафе.

- Что вы делаете там?

Я говорю: «Добрый вечер, можно я присяду?» - и они недовольно хмыкают, но потом, рассмотрев меня, улыбаются и предлагают выпить. У парня, который сидит рядом, красивые глаза и очень привлекательное лицо – я даже немного завидую и поэтому, протянув ладонь, обвожу его подбородок указательным пальцем и говорю: «Я бы хотел тебя нарисовать». Я бы хотел нарисовать их троих – они смущаются и краснеют. «У тебя, что ли, есть мастерская?», - спрашивает один из них, и я пожимаю плечами: «Конечно».

«Если ты заплатишь по счету, мы пойдем с тобой», - жеманно тянет парень рядом со мной и надувает губы. Они сидели здесь последних пять часов, надеясь, что придет какой-нибудь папик и даст денег за их тощие зады – мелочные, алчные мрази. Но пришел я, и теперь я помогу им расплатиться. О, я знаю точный курс обмена таких кусков дерьма на валюту.

- Я знакомлюсь с ними и предлагаю нарисовать их.

- Они соглашаются?

- Да, они идут со мной. Они не боятся меня.

 

Они не боятся меня: мы тащимся по берегу, и они нестройно напевают какую-то песенку о моряке, ушедшем в долгое плавание; они смеются, они толкают друг друга, они рассказывают анекдоты, изредка они поворачиваются ко мне и скалят зубы: «Мы достаточно хороши для картины?». Я смеюсь в ответ.

Я приходил сюда еще мальчишкой; я смотрел на убегающие волны, я ложился на спину и мечтал, чтобы Бог заметил меня: крошечную точку на берегу океана – заметил и спас меня от моей жизни, от моей семьи, от меня самого. Я мечтал стать избранным, но когда понял, что Бог не поможет, тогда я решил стать Богом.

Да, это мой замысел. Стать Творцом. Я создам из них целый мир, мир, который смогу любить, мир, в котором я смогу существовать. Мир, в котором нет никого из них: ни моей матери («Убери свои грязные руки от еды, выродок!»), ни моего отца («Я жалею, что ты не сдох!»), ни моего брата («Если ты коснешься меня – я тебя убью, клянусь, я тебя убью»). Мир, в котором есть только я.

 

И я приношу самую скромную жертву: я беру только тех, кому, как и мне, тут нет места. Поэтому я выкапываю для них яму – я нахожу для них небольшое пространство, где они впервые почувствуют себя значимыми. Я делаю хорошее дело, я поступаю правильно; я оглушаю их и накрываю их лица мокрыми тряпками, чтобы они смогли увидеть результат.

 

- Что происходит, Уилл?

- Он оглушил их и поставил их в позы, чтобы нарисовать.

- Куда он дел рисунок?

Я оставил его рядом, что можно было сравнить то, чем они были, и то, чем они стали. Я сделал так и в предыдущие разы, и теперь можно понять, что я развиваюсь, что я расту как Творец. У меня появился свой стиль, своя техника. У меня появилась своя аудитория.

- Он оставил его рядом с телами. Он делал так и раньше… Я видел эти рисунки, - наверное, я сжимаю фигурку в ладони, потому что в пальцах начинает колоть. – Там были каракули.

- Что обозначали эти каракули, Уилл?

Я глубоко вдыхаю, я хочу почувствовать сухой запах кабинета, но во рту остается привкус морского воздуха.

- Что они обозначали?

- Это был кишечник, - я сглатываю.

 

Да, это был кишечник. Он разложил его на песке и палкой сделал из него красивый узор. Но красота не в упорядоченности: красота – в хаосе, - и поэтому он засунул его обратно и стал рисовать каракули. Внутри нет ничего, кроме семи исковерканных жирных линий. Внутри нет ничего, кроме клубка ниток. Внутри ничего нет.

 

Я не хочу, чтобы они пялились на меня – они должны смотреть наверх: потому что их спасение – наверху, их спасение – внутри них самих. Я выкалываю им глаза не со злости, а потому, что они должны заглянуть в себя, они должны найти себя, в темноте они должны увидеть свет. Я стараюсь любить их: этих некрасивых, грязных, испачканных творений от моей руки. Я стараюсь заботливо вытереть кровь с их лиц, аккуратно отсоединить внутренности и бережно сплести их. Я стараюсь сделать все правильно.

 

Мне шатает, и я, сделав шаг назад, закрываю рот ладонью и упираюсь в теплый бок. Я не хочу больше видеть. Я не хочу чувствовать, я не хочу здесь находиться. Под рукой скользит гладкая шкура – олень. Он наклоняется ко мне и глубоко втягивает воздух, тыча носом в мое плечо: «Смотри, продолжай смотреть».

И я смотрю.

 

Я смотрю, как под моими руками хлещет кровь, и я закрываю локтем рот кричащему от боли парня. Я смотрю, как я вдавливаю пальцы в мягкую розовую кожу желудку и тяну ее на себя, оставляя алые борозды на стенках. Я смотрю, как я бережно сплетаю их ладони друг с другом.

Я смотрю, как я целую каждого из них: я держу их за подбородок и, придерживая их челюсти, целую каждого из них.

Я слышу, как я хрипло, возбужденно говорю им на ухо: «Теперь мы сможем быть вместе».

 

И, наверное, я начинаю плакать, потому что не могу придумать другой реакции на то, как среагировать на этот кошмар. Я начинаю плакать потому, что я чувствую все его одиночество, всю его боль, все годы, который он провел, спрятавшись под кроватью, боясь, что пьяный отец убьет его. Я плачу потому, что понимаю его.

Я больше не хочу сопереживать ему: я отворачиваюсь и утыкаюсь в шею стоящего рядом животного, вдыхая густой мускусный запах, запах леса. Я не хочу ничего об этом знать.

 

Доктор Лектер обнимает меня за плечи – это первое, что я чувствую, когда открываю глаза. Я стою, прижавшись к нему, и он медленно гладит меня по спине, говоря что-то вроде: «Дыши ровно, спокойнее».

- Уилл… - он вслепую находит мою ладонь и чуть сдавливает мою кисть. - Они принадлежали моему отцу, - он кладет прохладную ракушку часов в мою ладонь и задерживает пальцы на тыльной стороне.

- Зачем вы отдаете их мне?

- Чтобы ты знал: это можно контролировать. Мы с тобой можем контролировать эти эпизоды.

Доктор Ганнибал Лектер стоял в паре сантиметров от меня и говорил: «Теперь ты не один».

 

В ноябре 1969 я перестал быть один, но оказалось, что это еще не залог счастливой жизни.

 


Дата добавления: 2015-08-09; просмотров: 70 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Апреля 1969 | Июль 1969. | Июль-август 1969 | Январь 1970 | Февраль 1970 |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Сентябрь 1969| Декабрь 1969

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.023 сек.)