Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Общественный строй

Читайте также:
  1. F80.1 Расстройство экспрессивной речи
  2. F80.2 Расстройство рецептивной речи
  3. F80.9 Расстройства развития речи и языка неуточненные
  4. F81.0 Специфическое расстройство чтения
  5. F81.9 Расстройство развития учебных навыков неуточненное
  6. I-7000 : устройства удаленного и распределенного сбора данных и управления
  7. I. УСТРОЙСТВО ДЕПАРТАМЕНТОВ

Социальные связи основывались на кровном родстве. Род представлял собой естественную общность, которая подкреплялась экономическими связями. Иногда ее члены вели совместную жизнь, и тогда говорили об «общности горшка», которая у бедных сочеталась, юридически или фактически, с совместным владением землей. Богатый, как правило, поручал кому-то из своих близких подписывать акты об обмене недвижимостью, чем и объясняется та легкость, с какой личная собственность превращалась в наследственную.

Члены рода назывались друзьями или кровными друзьями. Юридическая практика признавала это название: присяга, а иногда и подкрепленное силой оружия ручательство таких «друзей» поддерживали иск или помогали очиститься от обвинения. Могущество крупного сеньора измерялось количеством как его родственников, так и родственников его вассалов. Так, сила первых герцогов Нормандии не в последнюю очередь объяснялась многочисленностью их родни. Многие роды хранили собственные легенды, рожденные воспоминаниями о каком-нибудь славном предке — эти легенды крепили их единство. Не представляли себе человека отдельно от его родни — затронуть одного означало задеть весь род. Отсюда «вендетта», кровная месть, которая в отдельных регионах Средиземноморья практикуется и по сей день, главным образом в деревнях и в несколько смягченной форме. Большинство войн, опустошавших страны Запада, имело именно такое происхождение. В ходе этих междоусобных конфликтов можно было наблюдать следующую картину: 15—20 рыцарей (а то и трое-четверо) скачут верхом за своим сеньором в сопровождении нескольких десятков оборванцев, более склонных к грабежу, чем к вооруженному столкновению... Причинение обиды, отмщение, неохотно принимаемая услуга посредников, урегулирование конфликта — таково было бесконечное хождение по адскому кругу файды, феодальной усобицы. Какой-нибудь мелкий сеньорчик с горсткой сообщников, разбушевавшись, мог основательно взбаламутить обширный регион. Это было самой серьезной проблемой, стоявшей перед постепенно возрождавшимся государством. В XI веке один только Вильгельм Завоеватель оказался способен если не решить ее, то, по крайней мере, ясно осознать.

Брачный союз также подчинялся интересам рода. Тогда имели весьма своеобразное представление об этом общественном институте. Отец устраивал браки своих сыновей и дочерей, сеньор — браки своих вассалов и их детей, а вассалы — брак своего малолетнего сеньора. Чем больше сложившиеся обстоятельства придавали экономической и политической важности браку, тем скорее старались его заключить. Обручали и даже женили шестилетних детей, после чего их держали раздельно вплоть до достижения брачного возраста. Как и следовало ожидать, заключенные подобным образом браки зачастую оказывались непрочными, особенно у богатых и знатных. Ссылка на близкое родство (что почти всегда было правдоподобно) в каноническом отношении оправдывала развод — прежде всего в княжеских и королевских семьях. Однако, вопреки расхожему представлению и несмотря на практически ежегодную беременность, женщина тогда не рассматривалась мужчиной как простое средство для услад и продолжения рода. Супруга была равноправна с супругом, и неспособность владеть оружием не ставила ее в более низкое положение. Нравоучительная литература того времени изобилует рассказами о дамах, проявлявших при ведении своих дел больше энергии и политического расчета, чем многие мужчины. Не имеет значения, что социальная эрозия, которую, хотя и в меньшей мере, можно наблюдать еще и в наши дни, ложилась гораздо более тяжелым бременем на женщин, чем на мужчин.

Церковь не выработала определенного отношения к браку вплоть до XI века, снисходительно относясь к плотской слабости. Всячески превознося таинство брака, она рассматривала супружеский союз как «меньшее зло». Во имя чистоты и воздержания она предлагала аскетическое осуществление супружеского сожительства. История фиктивного брака стала излюбленной агиографической темой. В то же время прелюбодеяние, относившееся к сфере церковной юрисдикции, чаще всего влекло за собой не слишком тяжелое наказание в виде денежного штрафа. Хотя Церковь в принципе осуждала повторные браки, в обществе они рассматривались как нормальное явление, а что касается вдов, то и необходимое, ибо как могла она, будь простой крестьянкой или знатной дамой, оставшись без мужа, выполнять свои обязательства по отношению к сеньору?

Хроники того времени изобилуют душещипательными рассказами о молодых девушках, выданных замуж еще в детстве и овдовевших, прежде чем они успели увидеть своего супруга, повторно выданных, отвергнутых, обвенчанных еще раз, ставших объектом насмешек и отторгнутых обществом. Часто их не желал принять в своих стенах монастырь, в ворота которого они в конце концов стучались, — не желал, ибо они должны были исполнить свой долг в миру. В силу традиции, восходящей еще к эпохе Меровингов, обычно считалось, что уход одного из супругов в монастырь расторгает их брачный союз, однако, несмотря на протесты со стороны приверженцев канонов, многие епископы закрывали на это глаза. Что же касается обычая, то он признавал за мужем полную власть над женой и право наказывать ее; в XIII веке некий юрист пояснял, что наказание должно быть «разумным», то есть таким, чтобы не повлечь за собой смерть или длительную болезнь.

Род имел одну слабую сторону, которая не давала ему юридически оформиться и которую не в состоянии был устранить обычай: заключение брака привносило в него чужеродные элементы, делавшие его очертания расплывчатыми («большая семья»). Поэтому-то еще в раннем Средневековье получил институциональное закрепление иной вид социальных связей — оммаж. Практика оммажа имеет очень древнее происхождение, но широкое распространение получила в IX—X веках, оказавшись весьма эффективным средством преодоления дефицита людей, от которого страдало тогдашнее общество. Получив официальное признание в XI веке, социальные связи, создаваемые оммажем, уже в следующем столетии стали распадаться. Индивид, слишком слабый или слишком бедный, чтобы вести независимое существование, соглашался на обряд коммендации, то есть вверял свою судьбу в руки более могущественного господина, которого выбирал себе в покровители. Тем самым он становился «человеком» этого сеньора, и между ними устанавливались особые, весьма прочные отношения, предполагавшие взаимные обязательства, что подтверждалось символической церемонией, видимо, восходившей к традиции древних германцев (собственно «оммаж»): «человек» становился на колени перед своим сеньором, вкладывал свои руки в его руки и произносил слова клятвы, обещая не жалеть себя ради него. Церковь добавила к этому первоначальному ритуалу присягу на Евангелии, получившую название foi (вера). Однако с самого начала, еще в XI веке, эта практика утратила свою исконную простоту, если вообще когда-либо имела ее. Дело в том, что среди «людей» сеньора выделилась привилегированная группа — вассалы. Обычай требовал, чтобы они в каждом поколении снова проходили церемонию оммажа, тогда как связь сеньора с прочими его «людьми» обычно считалась наследственной. Эти «люди» обязаны были работать на сеньора, вассалы же исполняли так называемые благородные службы, имевшие обобщенные названия помощь и совет: военная служба, служба при дворе, содействие в осуществлении управления доменом и отправлении правосудия, гарнизонная служба в замках господина и принятие его на постой. Позднее к этому добавились еще и финансовые обязательства, имевшие, несмотря на фактическое неравенство, взаимный характер. Таким образом, вассалитет с самого начала строился по образцу родовых связей: он предполагал взаимное обязательство мести; наряду с испомещенными вассалами, жившими на землях, полученных от сеньора, существовали еще компаньоны, жившие под одной крышей с господином. Зачастую и сыновья ис-помещенных вассалов по многу лет жили в доме сеньора, овладевая искусством охоты и военного дела.

Запутанность вопроса о полномочиях, случайность происхождения, раздробленность земельных владений, натиск обстоятельств — все это постепенно ослабляло связи, устанавливаемые оммажем. Тем не менее сам принцип по-прежнему соблюдался: еще на протяжении ряда столетий оммаж и вассалитет единодушно рассматривались в качестве наиболее священных из всех связей, какие только могут объединять людей; убийство своего сеньора считалось наихудшим из всех преступлений, а смерть за него делала простого смертного божьим мучеником. С середины XI века слово «вассалитет» стало синонимом слова «отвага». В действительности отношения между сеньором и его «человеком» зачастую имели весьма бурный характер, однако показательно то, что в случае разногласий всегда ссылались на измену другой стороны. Вассалитет представлял собой идеальную и универсальную модель человеческих отношений. Туже терминологию применяли и в отношении религии: Бог представал в качестве сеньора, а молитвенный жест — на коленях со сложенными руками — считался заимствованным из церемонии оммажа, заменив ранее встречавшуюся позу молящегося. Позднее вассалитет вдохновил трубадуров на изобретение метафор, служивших для выражения любовных чувств (клятва, верность, служение и многое другое), частично оставшихся в повседневном обиходе вплоть до наших дней.

Именно в вассальных отношениях XI век нашел то, что современная социология называет «уровнем аутентичности»: уровень, на котором постигается, как в глобальном, так и в конкретном плане, специфика поведения. Внутри группы вас-салов все отношения были согреты теплотой человечности. В этом смысле личность сеньора — его могущество, отвага, щедрость, красноречие — играла главенствующую роль. В результате действие индивида могло быть необычайно эффективным и решающим образом влиять на судьбы коллектива.

Однако по той же самой причине связи, соединявшие сеньора с его испомещенными вассалами, обнаруживали тенденцию к ослаблению, тогда как в группе компаньонов и вассалов второго уровня (вассалы вассала, непосредственно присягнувшего сеньору), зачастую держателей крошечных земельных наделов, так сказать, в тени замка сеньора, вассалитет еще долго сохранял свою силу Нет ничего более ложного, чем расхожее представление о пресловутой феодальной пирамиде, в которой все, начиная с короля и кончая держателями мельчайших наделов, были связаны оммажем и фуа. Множество сеньоров находились в отношениях вассалитета с одним и тем же могущественным сеньором, которого называли сюзереном, так что иерархическая лестница не поднималась слишком высоко. Вассальный режим распадался на множество мелких клиентел, тяготевших к местным властителям, более или менее независимым друг от друга. Исторические события XI века разворачивались в масштабе весьма незначительных территорий, соизмеримых с современным департаментом, округом или кантоном. Фактически управление осуществлялось местными сеньорами, и если особа, носившая титул короля Франции, не лишилась полностью реальной власти, то лишь благодаря тому, что в лице Гуго Капета обладателем короны стал сеньор, крепко державший в своих руках вассалов Иль-де-Франса. Результатом практического применения власти в условиях исключительно аграрного общества, разделенного множеством перегородок, затруднявших движение людей и имущества, стало то, что право управлять отныне принадлежало как своего рода частная собственность тем, кто завладел им и сумел его удержать. В действительности сеньор никогда не принимал важных решений без совета со своими вассалами, однако никакое абстрактное понятие, будь то суверенитет или легитимность, не отражало существовавших политических отношений. Запад, и в частности Франция, находился на том низком уровне политического развития, которое можно назвать «личным государством», для которого характерно отсутствие регулярного устройства и администрации в собственном смысле этого слова. Управление таким государством требовало скорее воли и силы, нежели знаний и навыков. Считалось, что оно выполняет три функции: покровительство вере (в частности, путем учреждения монастырей) и обеспечение народного блага; защита духовенства и простого народа от врагов; водворение мира на земле. В действительности же в первой половине XI века деятельность большинства крупных сеньоров сводилась к подавлению мятежей собственных вассалов. Правитель по существу оставался воином, век политиков еще не настал.

Отсюда проистекала, в силу как раз пластичности этого режима, его очевидная усложненность, особенно поразительная в городской среде. Город во Франции не имел ничего хотя бы отдаленно напоминавшего административное единство. Земля, на которой он стоял, и населявшие его люди зависели от различных, зачастую соперничавших друг с другом, властей. Результат — крайняя разобщенность управления, служившая источником беспрестанных конфликтов, актов возмездия и войн. Почти повсюду, где в период заката каролингской эпохи граф и епископ оказывались лицом к лицу в одном городе, продолжительная борьба между ними за влияние завершалась победой одного из них: где-то епископ, а где-то граф становился господином в городе. Случалось также, что епископ добивался того, чтобы ему уступали в надлежащей форме графские права, как это было, например, в 1015 году в Бове. Впрочем, никто не воспринимал эту кажущуюся концентрацию власти как средство преодоления правовой неопределенности. В любой момент обладатель властных полномочий мог передать право юрисдикции как группе лиц, так и отдельному индивиду. В 1050 году нормандский сеньор Гильом фиц[6] Жере подарил некоего свободного жителя города Монтрёй аббатству Сен-Эвруль — то есть уступил ему фискальные права в отношении этого индивида.

Наиболее просвещенная часть клира никогда не предавала забвению идею Римской империи, которую папство в IX веке мечтало возродить, однако скандинавские вторжения сорвали исполнение этого замысла в самом его начале. На смену ему пришла идея христианской империи, объединения христианских народов, которая постепенно приобретала более или менее ясное выражение в XI веке. Среди части образованного населения вошло в обиход древнеримское понятие res publica. Около 1020 года Фульберт, руководитель Шартрской соборной школы, попытался проанализировать природу вассалитета, создав произведение хотя и весьма ученое, однако не имевшее большого значения. И тем не менее все подобного рода малоудачные попытки разработать концепцию государства постепенно получали распространение и порой даже доходили до обладателей реальной власти, оказывая некоторое влияние на их деятельность.

Властные полномочия, некогда принадлежавшие исключительно королю (их совокупность получила название бан), в IX веке постепенно, в результате династической борьбы, скандинавских набегов и под натиском экономических факторов, действовавших в качестве центробежной силы, оказались в руках королевских представителей — трех или четырех сотен графов (comte), по характеру исполнявшихся функций более или менее сопоставимых с современными префектами, стоявших во главе округов или областей. Тут и там граф, должность которого постепенно становилась наследственной, с учетом местных условий был вынужден признавать верховенство более могущественного коллеги, хотя при этом и речи не было о делегировании властных полномочий. Наряду с графами, а иногда и возвышаясь над ними, в некоторых регионах действовали властители, носившие титул герцога (duc), который в каролингскую эпоху осуществлял военное командование и гражданское управление на достаточно обширных территориях, но статус которого никогда не был достаточно четко определен. В X—XI веках герцог выступал не столько в качестве своего рода суперграфа, сколько как вождь населения той или иной территории, отличавшегося от своих соседей: так, предок королей из династии Капетингов, Гуго Великий, носил титул герцога Французского и распространял свою власть на территории, полосой протянувшиеся между реками Луарой и Сеной.

Впрочем, далеко не все графства в XI веке восходили к каролингским округам и не все графские фамилии имели столь же древнее происхождение. Графы Анжуйские происходили от лесничего Карла Лысого, графы Блуа, согласно хронисту Рихеру, — от конюха короля Эда. В ситуации политического вакуума X века немало авантюристов сумели, воспользовавшись благоприятным моментом, захватить власть на обширных территориях. Именно так фогт (управитель) аббатства Сен-Рикье в один прекрасный день завладел титулом графа Понтьё.

Зачастую такими людьми двигало одно только тщеславие, поскольку непосредственная власть графа распространялась только на самых крупных сеньоров графства, в отношении же остального населения он делегировал свои полномочия собственному подчиненному, носившему титул viguier или vicomte, то есть заместитель графа. Что же касается массы вассалов и крестьян, то они зависели от своих сеньоров и практически были совершенно неподвластны графу. Церковные же земли, пользовавшиеся правом иммунитета, никогда не входили в сферу его компетенции. Главным изъяном должности графа было то, что она являлась административным пережитком в эпоху, когда любое управление было сопряжено с владением землей. Поэтому-то большинство графов обладали реальной властью только в пределах своих собственных владений и в этом смысле ничем не отличались от массы нетитулованных сеньоров. Правда, то немногое, что осталось от каролингской традиции, позволяло некоторым графам и герцогам, наиболее решительным и умевшим наилучшим образом воспользоваться обстоятельствами, создать, как бы облекая плотью костяк своего титула, зачаток государства: так, например, действовали в X веке графы Фландрские.

Королевский бан традиционно включал в себя три права: призывать своих людей на войну, вершить правосудие и собирать налоги. Общепринятая практика феодальных усобиц и частных войн ограничивала, зачастую сводя практически на нет, осуществление первого права. Что касается второго и третьего, то их характер часто менялся. Право суда — и эта черта, пожалуй, наиболее отчетливо отличала то общество от нашего — по своей природе рассматривалось как наследственная собственность. Обладатель этого права мог по своему усмотрению пожаловать его или продать. Обладание правом давало такие преимущества, за которые в спорных случаях ожесточенно боролись. Эту прерогативу рассматривали, прежде всего, в аспекте ее прибыльности, ибо судья взимал в свою пользу судебные сборы, денежные штрафы и доход от конфискованного имущества. Подобного рода судебная практика имела два чрезвычайно важных для последующей эволюции следствия. С одной стороны, она позволяла некоторым сеньорам собрать, прибегая к покупке, конфискации и даже узурпации, судебные права, до той поры чрезвычайно разрозненные, и, действуя подобным образом, сконцентрировать их в пределах определенного региона — процесс, двигавшийся в направлении восстановления государства. С другой стороны, распыление судебных полномочий среди большого числа лиц способствовало распространению правовой культуры, становившейся первоначальной формой культуры вообще.

Чтобы судить, равно как и управлять, не требовалось больших знаний. Судья или его заместитель заседал на лужайке, во дворе или в зале замка в присутствии своей «судебной коллегии» — нескольких местных вассалов или представителей знати, добрых людей, которые осуществляли «судоговорение», излагая, сообразно разбираемому делу, местный обычай. Круг рассматриваемых правонарушений не отличался широтой: преступления против личности и конфликты, связанные с правами на людей и имущество. При этом не проводились различия между вассальными отношениями и общим правом. Древняя классификация дел на более важные (тяжкие преступления, прежде всего убийство) и менее важные сохранилась, правда, в видоизмененной форме с учетом того, что некоторые судьи сумели заручиться правом разбирать только менее важные дела. Зато те, кто владел правом решать важнейшие дела и выносить смертные приговоры («кровавая юстиция»), могли принимать решение и по менее важным делам. Церковные епископальные суды обладали исключительным правом разбирать все дела, касавшиеся духовенства и мирян, живших на территориях, на которые распространялся церковный иммунитет, дела о посягательстве на церкви, кладбища и лиц, искавших там убежища, а также, во многих местах, о прелюбодеянии, инцесте и магии.

Свидетельские показания не считались обязательными для вынесения судебного решения. Бремя доказательства ложилось на обвиняемого: он должен был убедить суд в собственной невиновности. Традиционно прибегали к «божьему суду», практикуя различные его варианты, отдельные из которых были сродни гаданию. Таково испытание книгой: псалтырь подвешивали на деревянную палку, которую держали за концы истец и ответчик. Пока священник читал молитву, внимательно наблюдали за движением книги: если она поворачивалась в сторону солнца, невиновность считалась доказанной. Однако чаще прибегали к ордалиям — испытанию огнем и водой. Обвиняемый хватал голой рукой добела раскаленное железо и пробегал с ним определенное расстояние, после чего руку бинтовали, а повязку опечатывали. Ее вскрывали на следующий день, и если не обнаруживали глубоких следов ожога, то человек объявлялся невиновным. Самым поразительным было то, что подобного рода испытание зачастую будто бы позволяло вынести справедливое решение — что это, расхождения в истолковании или же необычайная выносливость некоторых индивидов? Иногда обвиняемого бросали, предварительно связав его веревкой, в воду — если выплывет, значит, невиновен.

В течение XI века ордалии выходили из употребления, всё больше уступая место судебным поединкам и клятве. Тяжущиеся стороны или их заместители из числа членов их рода или вассалов вступали в поединок на огороженном поле, и обвиняемый объявлялся виновным, если не одерживал победы до появления на небе первой звезды. Практика приведения к присяге, получившая распространение благодаря церковному влиянию, предполагала, что страх Божий не позволит человеку лжесвидетельствовать: присягающий, иногда вместе с соприсяжниками из числа своих родичей, простирал руки над святыми реликвиями и произносил формулу клятвы, взывая к Божьей помощи. Едва ли подобного рода методы обеспечивали выяснение объективной истины. Искусство судьи заключалось не столько в умении решать, сколько примирять, достигать соглашения или компромисса. В отношении же могущественных правонарушителей любой суд был бессилен. В подобных случаях, дабы привести в исполнение вынесенный приговор, приходилось прибегать к оружию, и война, таким образом, становилась элементом публичного права. Не случайно многие предпочитали войну обращению к органам правосудия — ее итог оказывался гораздо более скорым и определенным. К тому же сферы компетенции различных судов были до того запутанными, что тяжущиеся стороны, не зная, к какому судье обратиться, порой предпочитали прибегать к частному арбитражу третьих лиц. Внедрение в судебную практику в X веке карательных мер и пыток не могло компенсировать очевидную слабость юстиции.

Налоговая система также оказалась в частном владении. Ее не рассматривали иначе как источник личных доходов для обладателей властных полномочий. Она стала неотъемлемой составной частью домена в процессе той же эволюции, которая, хотя и несколько иным образом, породила институт вассалитета и позволила сеньорам стать обладателями судебных полномочий.


Дата добавления: 2015-07-26; просмотров: 81 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: ВАРВАР-ЦИВИЛИЗАТОР | ОТ АВТОРА | Среда обитания | Функции и классы | Направления перегруппировки | Европейская экспансия | Нормандия и нормандцы | Англосаксы | Смутные времена | Два восшествия на престол |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Менталитет| Экономические структуры

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.016 сек.)