Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Испытание перед богословами

Читайте также:
  1. I. Выбор параметров передач привода
  2. III. Перед нами Становой. Глеб не унимается. Ненастье над перевалом. Чудесный альбинос.
  3. Quot;Проникающая сила": особый метод передачи усилия
  4. SUPER BIKINI– тренировка, направленная на проработку и укрепление мышц ног, ягодиц, задней, передней и внутренней поверхности бедра. Результат – СТРОЙНЫЕ НОГИ И УПРУГИЕ ЯГОДИЦЫ!
  5. V. Запишіть 2 приклади вчинення замаху на злочини, передбачені статтями розділу ІІІ Особливої частини КК України (складіть фабули).
  6. VI. Расчет параметров цепной передачи
  7. VII. КАР'ЄРНІ ПОВІТРЯНІ ЛІНІЇ ЕЛЕКТРОПЕРЕДАЧІ

 

Требовалось проделать много работы, объяснить Карлу, что в тот момент, когда ставкой в игре были судьбы страны, королевства, да и жизнь и свобода каждого француза, на карту не стоило бросать все, ведь об этой карте никто не мог сказать с уверенностью, козырная ли она или же означает злой рок. Что ни один дворянин, ни один мирянин, и даже он сам, архиепископ Режинальд, не мог в одиночку определить, где здесь наваждение, а где - веление судьбы. Прежде, чем выполнить требования девицы Жанны и снарядить под ее руководством последних наемников на последние деньги, которые предстояло еще собрать, коллегия всех ученых богословов епископства Пуатье должна была вынести свое решение. Под хорошей охраной, в сопровождении выделенных для этого придворных Жанну следовало доставить в Пуатье, чтобы там подвергнуть допросу. Она получила второго пажа и, как особую королевскую милость, рыцаря д'Олона, про которого молва говорила, что он самый честный воин во всей французской армии. Режинальд написал необходимые письма и составил список членов коллегии богословов для проведения испытания.

Зеленели листья на деревьях, яблони уже отцвели. Карл все еще медлил. Тремуй сказал ему, что сначала следует дождаться вестей от арагонского короля, из-за которых все может перемениться. Режинальд же посоветовал Карлу делать что-то одно, и, в конце концов, события начали разворачиваться. Жанна поехала в Пуатье. Алансону не позволили ее сопровождать, Жиль также, к досаде своего дяди, остался в Шиноне; он то уныло слонялся по замку, то молчаливо сидел за обеденным столом, еще реже, чем прежде, женщинам удавалось поймать его взгляд.

- Полагаю, что Вам было бы хорошо облегчить душу исповедью, - однажды сказал ему Режинальд, когда они как-то спускались вместе по лестнице.

Жиль высокомерно пожал плечами под дорогим плащом с опушкой из меха.

- Разве это грех, господин архиепископ, пытаться постигнуть слова Писания, согласно которым только детям бывает открыто Царствие Небесное?

- Грех в том, господин де Рэ, чтобы пытаться понять Царствие Небесное здесь, на земле. Это высокомерие, один из семи смертных грехов против Святого Духа.

- А если благодать Господня открывает оку смертного Царствие Небесное, то обязан ли человек отклонять ее?

- Сын мой, лишь Церкви дано решать, что есть благодать небесная, а что - адское наваждение.

Они спустились до конца винтовой лестницы и вышли на воздух. Жиль шел, стараясь высоко держать голову.

- Погода меняется. Как сказано в Писании? "Дух веет, откуда хочет". Разрешите откланяться, господин архиепископ.

Он поклонился - почтительно, но ни на дюйм не ниже того, что предписывал этикет, повернулся и пошел к лошади, которую слуга уже держал наготове.

Режинальд в задумчивости сел на свою лошадь, едва заметно покачав головой. Очень жаль, что Жиль ни разу перед ним не исповедовался, едва ли была какая-то другая душа при дворе, которую ему так хотелось направлять. Но Жиль перед каждым большим праздником отправлялся в город и исповедовался то одному, то другому священнику, но не тому, кто его понимал. Ибо Жиль де Рэ был не просто воином, не просто любящим роскошь придворным. Он читал книги с затаенной страстью монаха и сам рисовал буквицы и миниатюры. Он изучал латинские рукописи; а другие напивались и горланили по ночам песни, он не уводил у друзей их жен и одолжил королю значительную часть своего имущества. Он не пропускал ни одной мессы, если звучала хорошая музыка. Но от пороков того времени его оберегал - и Режинальд в этом не обманывался - жар какой-то темной страсти, подавлявшей все прочие желания. Если за ним не следить, то он мог бы оказаться на ложном пути.



Вот уже тысячу лет в Пуатье находилась резиденция епископа, там были древние аббатства и много знаменитых ученых, так как из парижской Сорбонны сюда бежали профессора, отказывавшиеся стать англичанами. Собрать в этом городе коллегию, которая в меру человеческих способностей могла бы вынести имеющее силу суждение относительно крестьянской девушки, оказалось делом несложным. Всегда существовали люди, видевшие и слышавшие больше, чем другие, но в каждом случае следовало определить, добрый или злой источник вдохновения. Здесь же неслыханное и невиданное заключалось в том, что это существо женского пола не просто предписывало придерживаться указаний из потустороннего мира, но желало действовать само. Оно не просто предсказывало будущее, но хотело встать во главе полководцев, исполняя приказы совершенно определенных иерархических существ. Письма архиепископа Режинальда стали настоящим событием. С напряжением, пылкой надеждой, в пытливом раздумье ожидали прибытия девушки, переворачивали горы книг и актов, справлялись в Священном Писании, во многих кельях свечи в утренние сумерки зажигались еще раньше, чем обычно. Слухи непонятно каким образом дошли и до простого народа. На улицах собирались и шушукались женщины, имя Жанны повторяли свечных дел мастера и кожевники, ткачи и виноградари. Разве Небо не должно было вмешаться в случае столь глубочайшей необходимости? Когда ни один маршал, ни один король и ни один епископ ничего не могли посоветовать? Когда англичане вот-вот должны были овладеть Орлеаном, а вслед за этим наводнить всю Францию, эти "годоны", проклятые люди, о которых шел слух, что у них на спинах хвосты и они их тщательно прячут под одеждой. Вероятно, это были совсем не англичане, а злые духи, превратившие Францию в объект для своих адских шуток. Они вгрызались в души людей, угнетали их с кинжалами и поджигательными факелами в руках, алчностью и насилием писали в их сердцах. У того, кто за ними следовал, в карманах звенело золото, обагренное кровью прежних владельцев. Тот, кто им сдавался, знал, какое мясо он будет жарить на вертеле сегодня вечером и каким вином наполнит свой кубок. Но если человек не грабил ближнего, то у него были голодные дети, пустой сундук, и он не был уверен, не предвещает ли мрачное зарево на небе сегодня ночью смерть для него и бесчестье для его жены. Б Париже, по слухам, люди дрались с одичавшими собаками из-за потрохов, выброшенных мясниками в мусорные кучи, в холодную зиму на улицах лежали замерзшие дети, а волки доходили до самых городских стен, утаскивая оттуда трупы.

Загрузка...

Каждую весну опять сияло солнце, распускались листья, из оттаявшей земли пробивалась травка, время разрушало обуглившиеся своды, а проточная вода размывала берега, но ночами по стране бродили призраки и эпидемии, крепостные убивали своих господ из-за последней коровы в хлеву или единственной дочери в доме. Ибо не только враг находился в стране, но брат шел на брата, а грамотные хотели узнать, не навлекли ли разбойничьи шайки, причинившие Франции столько зла, больше бед на христиан, чем все безбожные императоры-язычники вместе взятые.

С тех пор, как людей поработили злые духи, земля также больше не могла служить защитой от животных, приносящих вред урожаю и процветанию. Отвратительные гусеницы пожирали злаки, а из лесов прибегали стада диких кабанов, вместе с мышами и крысами уничтожавшие посевы.

Мир! - слышался стон молившихся уст. - Война, смерть, братоубийство! - вот уже восемьдесят лет отвечало эхо. Когда же Господь расправится с силами тьмы?

Жанна сошла с лошади перед домом генерал-адвоката Рабате, за ней наблюдали бесчисленные толпы жителей города, сбежавшиеся сюда, словно колокол возвестил бурю. Было подготовлено помещение, выглядевшее как небольшой зал суда, перед длинным столом стоял ряд стульев, а у окна напротив девушка должна была садиться на скамью каждый день, как только над Пуатье поднималось солнце.

Ученые входили в дом адвоката по двое или по трое: доминиканцы, кармелиты, бенедиктинцы были среди них, а кроме того, профессора богословия, юриспруденции и медицины, лучшие головы верной королю Франции, опытнейшие в вопросах психологии, права помилования, злостных преступлений, добродетели и одержимости. Ибо в те дни вопрос стоял не так: здоровье или болезнь? - но так: благодать или грех? Не преступление было следствием болезни тела, но, скорее, больное тело было следствием греха. Если человек утверждал, что он видит, слышит или ощущает больше чем остальные, то это означало несомненное здоровье, но вставал вопрос: наделен ли он благодатью Божьей или же одержим дьяволом? Следовало отличать святых от ведьм, и это было делом не врачей или судей, а, в конечном счете, духовного сословия. Тело из праха земного считалось конем, на котором скачет душа, находящаяся под воздействием духа; не конь был господином, а всадник. Если конь спотыкался, то виновен в этом был всадник, и всаднику следовало помочь, чтобы в дальнейшем он не создавал опасности для коня.

Конек Жанны - ее семнадцатилетнее тело - был здоров, силен и девствен, по этому вопросу к соглашению удалось прийти еще быстрее, чем в Шиноне. Даже самый предвзятый взгляд не видел в нем ни изъяна, ни необычности. Но ведь были случаи, когда тело страдало из-за грешной души, не раз душа под воздействием сил зла держала его в своих руках до самого конца. Поэтому Бог, вероятно, в противовес жизни, которую Он давал на краткий миг здесь, на земле, создал и другую, на небесах. Итак, душа этой семнадцатилетней девушки должна была стать предметом испытания.

В списке, составленном епископом Режинальдом, под первым номером стоял брат Сеген, абсолютно праведный благочестивый доминиканец, опытный в суровых упражнениях, часто гулявший по Пуатье с опущенными глазами и сложенными на груди руками. На исповедь к нему приходили пожилые мужчины и женщины и невоспитанные мальчики и девочки, которых посылали родители. У стариков в глазах был тяжелый блеск, когда они выходили из исповедальни, а дети часто рыдали от умиления. Старикам он говорил о том, как они должны радоваться, что юность, эта греховная пора, уже прошла, и о том, как богоугодны недуги их постаревшего тела, которые бесконечно уменьшают количество наказаний в потустороннем мире. Молодых он спрашивал, прежде чем они успевали опомниться, на существа какого пола, своего или противоположного, они предпочитают смотреть, а когда они, дрожа, задумывались, так как вопрос их изумлял, и они не знали, что ответить, Сеген отпускал их с поучением, что в глубине их душ сидит злобный враг и изгнать его можно только слезами и покаянием. Горе было тому ребенку, который утверждал, что он никогда не лгал; Сеген разоблачал его, и каждый ребенок, в конце концов, одумывался и признавался, что, вероятно, он просто забыл о своей лжи. Когда брат Сеген проповедовал в соборах, во всех трех нефах гремел такой гром, что мужчины и женщины прятали лица, а спины гнулись подобно деревьям в бурю. Возвращаясь из церкви, они облегченно вздыхали о том, что перед их дверью бушевали всего лишь бедствия войны, а не беспощадный день Страшного Суда. Когда прихожанам задавали вопросы о проповедях брата Сегена, они не знали, как их назвать, ужасными или прекрасными, и выбирали последнее в силу его громкого имени.

Затем в списке допрашивавших был профессор Эмери, бакалавр богословия, ранее преподававший в Сорбонне. Он редко произносил проповеди, а исповеди выслушивал еще реже. Запершись в своей комнатке, он в одиночку боролся за познание девяти чинов ангельских, как воспринимал их Дионисий, основатель аббатства Сен-Дени, следуя учению апостола Павла. Не было такой священной книги, которую Эмери не знал бы наизусть, не было такого места в Евангелиях, которого он не мог бы объяснить, и не было ни одной мысли какого-либо великого христианина, которую он сам в собственных книгах многократно не доказывал или не опровергал бы. Он знал труды своих противников, в особенности арабистов, и тихими ночами боролся с их нападками и доказательствами. Профессор Эмери был высокий, худой и бледный, никто никогда не видел, как он смеется, с совершенно серьезным выражением лица он здоровался с каждым ребенком, если, конечно, не парил в высших сферах, не замечая тех, кто проходил мимо, приветствуя его. Его фразы были столь искусно и логично связаны между собой, что всякий раз можно было записывать их на пергаменте. Эмери был почти не известен жителям Пуатье, коллеги, напротив, считали его едва ли не воплощением самой теологии, этого сурового искусства, которым столь трудно овладеть.

Не на первом, однако, и не на последнем месте в списке допрашивавших стоял каноник святой Радегунды, господин Гийом Ален, высокий человек, подверженный частым приступам подагры, стар и млад во всем Пуатье называли его "отец Ален". Он так же не много проповедовал, ибо голос его был слегка хриплый, а французский язык оставлял желать лучшего. Но когда наступал день, в который ему предстояло принимать исповедь, самые миловидные девушки и самые чистосердечные юноши спешили в исповедальни и, выстроившись в очередь, терпеливо ждали до наступления темноты. Среди коллег отца Алена многие смеялись над таким успехом и приписывали его снисходительности или же просто возрасту этого священника, но исповедовавшиеся лучше знали, в чем дело, и только остерегались об этом высказываться. Отец Ален в исповедальне никогда не забывал завязывать глаза платком, ему было безразлично, кто стоял перед ним на коленях, всех он называл на "ты" - баронов, крестьян, мошенников и женщин. Если исповедь была слишком краткой, он мог в конце сухо спросить: "Это все?" - или "Разве нет еще чего-нибудь, в чем тебе хотелось бы исповедаться?" Ничто его не удивляло, не поражало, не возмущало, ничто не казалось особенно новым или же интересным. Он принимал вещи такими, как о них рассказывали, и отпускал грехи, и после этого добро каждому казалось более достойным, чем зло. Без внимания он относился только к мечтателям да к тем, кто носился со своими ошибками, как богатые люди - со своими болезнями. Но таких в те времена было немного. О Гийоме Алене можно было сказать, что он, как правило, постился не больше, чем требовалось, довольно рано ложился спать и прочел менее половины книг, написанных его братьями на протяжении веков. Но в одном каждый мог воздать ему должное: он умел читать по лицам и открывал книги душ, даже если для других они лежали за семью печатями.

Было и то, о чем только догадывались, но точно не знали - Гийом Ален часто с наступлением сумерек посещал всех, кто страшился дневного света: разбойников из шаек, убийц, воров, мошенников, больших и малых господ, которых слишком мучило бремя совести, женщин, бросивших своих новорожденных в реку, священнослужителей, поддавшихся демону сомнения или похоти. Даже закоренелые грешники отваживались появляться у него в доме - те, кто со слезами обещал больше не браться за нож, а вскоре совершал новое преступление.

"Разве все мы не братья? - спрашивал каждого Гийом Ален. - Кто знает, поможет ли мне Господь на следующей неделе, и тогда ты поможешь мне. От совершенства Христова до всех нас путь столь далек, что разница между тобой и мной не так уж велика". Когда на следующий день он видел, как злодей преклонял колени на молитвенную скамеечку, по его близоруким глазам невозможно было определить, узнал ли он лицо с открытым ртом, но, все глубже погружаясь в молитву, он давал облатку прощения и большим и малым грешникам.

Жители Пуатье перешептывались между собой, называя отца Алена святым, и радовались, когда он принимал то, что удавалось им сберечь в голодные времена, - несколько яиц или кусок сала. И все это в награду за то, что никому больше не было по силам вернуть столько награбленного добра, которое он отдавал владельцам с замечанием, что пострадавший должен читать за раскаявшегося вора "Отче наш".

Брат Сеген и профессор Эмери уже несколько раз посещали и допрашивали Жанну.

- Как вы находите девушку? - спросил каноник Гийом Ален, встретив обоих на улице.

- Хоть она и миловидна и голос у нее приятен на слух, слова ее подозрительно дерзки, - ответил брат Сеген. - Когда я спросил ее: "Веруешь ли ты в Бога?" - как Вы думаете, что она сказала в ответ? "Вероятно, больше, чем Вы!"

- А мне она сказала, - вставил профессор Эмери, - когда я указал ей на то, что, хотя ее утверждения и не противоречат Писанию, все же их невозможно найти ни в одной из дошедших до нас книг, насколько мне помнится, - мне она сказала так: "В Книгах Господних написано больше, чем в ваших".

Ален снял шляпу, засунул ее под мышку и вытер лысый череп красным платком.

- Запутанный случай, крайне запутанный случай.

- Совершенно верно, - подтвердили оба ученых господина.

- Скажите, профессор Эмери, неужели Вы не верите, что в Божьих книгах может быть написано больше, чем в наших?

Эмери немного помолчал, слегка наклонившись, глаза его были меланхоличны. Затем он выпрямился и задумчиво посмотрел вдаль.

- С этим, конечно, следует согласиться, однако, что касается девушки: как она может провести такое сравнение в области, где, по моему убеждению, не может отличить "а" от "б", и поэтому некомпетентна в том, что писали отцы Церкви или богословы?

Гийом Ален кивнул головой:

- Да, да, профессор Эмери, разумеется, никто из нас не смеет считать себя таким сведущим, как Вы. А вот ответ Вам, брат Сеген: разве не трудно измерить, сколь много или сколь мало каждый из нас верует в Бога? Никто из нас ничего не понимает в вере, которая сдвигает горы. А Вы как считаете?

Брат Сеген с неохотой вспомнил об этом пункте, так как он всегда уверял, что его следует понимать лишь иносказательно.

- Во всяком случае, - сказал он, - ей недостает должного благоговения. Между прочим, я спрашивал ее о том, на каком языке говорят ее голоса. "Он лучше, чем Ваш", - нагло ответила она. Понимаете, отец Ален, в разговоре я часто перехожу на свой диалект, но разве подобает крестьянской девушке напоминать мне об этом?

Эмери нетерпеливо поднял руку, словно хотел сказать, что с таким промахом можно и смириться.

- Обеспокоило меня нечто иное. Я сказал ей, что Господу не угодно, чтобы мы ей верили без доказательств, и мы не посмеем советовать королю, чтобы он дал ей наемников, прежде чем она не представит нам какое-нибудь знамение. И на это она ответила - минуточку, я точно записал ответ: "Во имя Господа, разве я приехала в Пуатье для того, чтобы творить чудеса? - прочел Эмери на кусочке пергамента, который достал из кармана. - Привезите меня в Орлеан, и я докажу вам, что у меня есть миссия. Дайте мне солдат, много или мало, и я изгоню англичан". На это я, понятным образом, возразил, что если бы Господь возжелал освободить нашу страну от страданий, то, вероятно, Ему для этого не понадобилось бы никаких наемников.

- И что же она сказала в ответ?

- "Наемники должны сражаться, и Господь пошлет победу..." Она ни разу не смутилась и давала ответы, с которыми трудно не согласиться, поскольку они кажутся весьма логичными. Пока я ничего не могу добавить к этому.

Брат Сеген дошел до своего монастыря и остановился перед ним.

- Во всяком случае, Вы, отец Ален, должны сами убедиться в том, что господин архиепископ задал нам нелегкую работу. Если дела пойдут по верному пути - в чем я пока ни в коей мере не уверен, - то люди скажут, что мы правильно распознали сущность девушки. Если же все пойдет вкривь и вкось, то король признает нас виновными... Когда Вы собираетесь туда идти, отец Ален?

- Посмотрим. Сегодня среда, завтра у меня день исповеди, и освобожусь я поздно. Но послезавтра... да, определенно, послезавтра.

Был чудесный светлый день, когда Гийом Ален пришел в дом адвоката Рабато. В качестве сопровождающего он взял с собой брата Тома, молодого доминиканца, уже известного своей ученостью, но все же тихого, скромного и преданного отцу Алену.

Ален увидел девушку, стоявшую в комнате в ожидании, и обратил внимание на свежие щеки, круглые детские глаза, коротко остриженные мальчишеские волосы и сильные, привычные к работе руки. По ночам отца Алена мучила подагра, ноги болели, глаза слезились. Да, человек - жалкое орудие Господне, когда ему перевалило за семьдесят. Ален обошел вокруг длинного стола в поисках места, куда бы поставить свою палку. Прежде чем брат Тома заметил это, подскочила Жанна, взяла палку и заботливо поставила ее в угол.

- Да благословит тебя Господь, дитя мое.

- Спасибо, достопочтенный господин.

- Называй меня просто "отец Ален", все люди в Пуатье так говорят. Я в ответ ко всем обращаюсь на "ты". Так мы с тобой сможем побеседовать. Садись, Жанна. Или, может быть, тебе удобнее стоять? В такой прекрасный день тебя следовало отпустить в поле погулять.

Жанна посмотрела на него отчасти удивленно, отчасти разочарованно.

- Во имя Господа, я должна ехать в Орлеан!

- Понимаю. В твоем сердце, дитя мое, от всех этих вопросов стало так же сухо, как в пруду, из которого выпустили воду. Ты, вероятно, не подумала о том, что тебя будут испытывать в течение трех недель?

- Отец Ален, мне было известно, что в Пуатье меня ждет множество трудностей. Мне об этом сказали.

Ален прислушался. Это было не дитя, которое нужно утешать, это было существо, черпающее утешение и силу из каких-то других источников.

- Расскажи мне. Нам писали, что ангел приказал тебе идти к королю. К сожалению, мои глаза не видят ангелов. Скажи, как это было.

- Это произошло в полдень, отец Ален, летом. Я тогда находилась в отцовском саду. И тогда я услышала голос справа, со стороны церкви. Там было яркое сияние, и я испугалась.

Отец Ален кивнул своей большой головой:

- В это я верю, в это я верю, - а брат Тома вскинул и снова стремительно опустил темные глаза.

- Что сказал голос?

-"Я пришел от Господа, чтобы помочь тебе и повести тебя. Жанна, ты призвана к особой жизни и к свершению чудес. Ты избрана восстановить Французское королевство и помочь дофину Карлу". Я никому об этом ничего не сказала. Но голос раздавался снова, один или два раза в неделю.

- Сколько тебе тогда было лет?

- Тринадцать или четырнадцать, отец Ален.

- То есть, это было три года назад. Почему же ты так долго медлила?

- Потому что я бедная девушка и не умела ездить верхом и не знала, как нужно воевать. Это я тоже сказала голосу. Тогда он мне приказал, чтобы я ехала к капитану Бодрикуру в Вокулер, он мне поможет. Потом у моей кузины были роды, и она сказала, что я должна ей помочь. Родители разрешили. В Вокулере я встретилась с господином Бодрикуром, я словно бы уже его знала, голос сказал мне, что это он. Но когда я ему сообщила, что должна идти к королю, он ответил, что лучше бы мой отец отвесил мне оплеуху. Только на третий раз он мне поверил и дал лошадь и двоих сопровождающих для поездки.

- Значит, так ты приехала в Шинон. А родители? Жанна опустила голову.

- Родители ничего об этом не знают. А то они не отпустили бы. И как бы я тогда могла повиноваться голосу?

- Понимаю, дитя мое. Скажи, ты и сейчас слышишь этот голос?

- Когда я бываю в лесу, определенно. Здесь - в этой комнате - его нет.

- А что ты делала дома у родителей?

- Помогала матери готовить еду, прясть и шить. Пасла наших коров на лугу.

- Скажи мне, Жанна, что это за Книга Божья, о которой ты говорила?

- У Господа есть Книга, и прочесть ее не может ни один из господ, даже если они очень ученые, - девушка улыбнулась немного робко и как бы прося прощения. - Я хочу сказать, если они задают такие вопросы, как здесь и в Шиноне.

- Может быть... Ты много постишься? Жанна молчала, а брат Тома напряженно прислушивался.

- Мне не нужно много еды, - ответила она наконец. Гийом Ален тяжело вздохнул, лицо его исказилось от боли.

- Не обращай внимания, дитя мое, это всего лишь подагра, которая меня мучит. Скажи, ты знаешь, кто был этот ангел?

- Сначала я этого не знала. Но на второй или третий раз, когда пришел голос, я узнала его имя. Это был архангел Михаил.

На минуту в комнате повисла тишина. Только синица пела за окном в ветвях ели. Гийом Ален приложил красный платок сначала к носу, потом к глазам. Брат Тома держал голову опущенной, а руки его все глубже погружались в белые рукава рясы.

- Ну, брат Тома, что Вы думаете? Должно быть, прекрасно, когда Господь ниспосылает благодать видеть или слышать архангела, - Ален сказал это сухо и уверенно, а молодой монах робко кивнул, не поднимая глаз.

- Видишь ли ты и других блаженных в раю?

- Да, отец Ален, прежде всего, святую Екатерину и святую Маргариту, архангел Михаил привел их ко мне.

- Святая Екатерина была храбрая женщина, она проводила диспут с пятьюдесятью языческими философами и обратила их в христианство. Не думаю, чтобы это удалось мне. Брат Тома, это, скорее, Ваша задача... А святая Маргарита, что произошло с ней?

- Она стерегла овец, затем ее увидел наместник и захотел, чтобы она стала его женой. Но она любила только Иисуса. В тюрьме она боролась с дьяволом в образе дракона.

- Совершенно верно. Но оба за свое мужество были убиты в ранней юности. И ты этого хочешь, Жанна?

- Если я исполню все, что велит мне святой Михаил, то пусть Господь сделает со мной, что пожелает.

-Ты права, прежде всего мы должны совершить на земле все, что в наших силах. А теперь я тебе, наверное, уже надоел. Вы хотите еще о чем-то спросить, брат Тома?

Молодой монах поднял взгляд, он избегал смотреть на Жанну и поэтому спросил, повернувшись лицом к Алену:

- Если позволите, то я хотел бы знать, - он споткнулся и покраснел, - видит ли Дева Жанна архангела, когда она молится, Жанна ответила не сразу, она тоже не смотрела на каноника:

- Не всегда.

- А когда в последний раз?

- Сегодня при утреннем звоне колоколов, - тихо сказала она и добавила:

- Сегодня пятница.

Гийом Ален посмотрел перед собой, затем узловатой рукой оперся на плечо брата Тома.

- Блаженны невидящие, но все же верующие, - сказал он, встал, попросил Жанну передать ему палку и пошел к двери. Но Жанна преградила ему дорогу.

- Отец Ален, могу ли я у Вас исповедаться? Послезавтра воскресенье.

- Можешь, Жанна, но не в храме. А то все повернут шеи к тебе и забудут, что должны исповедоваться. Завтра к вечеру я буду дома, давай встретимся. Каждый тебе скажет, где я живу.

- Благодарю Вас, отец Ален, - ее лицо озарила такая улыбка, что каноник сразу забыл и о допросе, и о своей подагре, и о своей близорукости. Он видел - и увидел вполне достаточно.

И, прощаясь, он сотворил крестное знамение в воздухе над ее головой с коротко остриженными волосами.

- Ну, брат Тома, что Вы думаете о малышке? - спросил отец Ален, когда они медленно переходили улицу и старик был утомлен, а молодой человек - бледен и погружен в себя.

- Не могу себе представить, чтобы так говорила ведьма, отец Ален.

- Я тоже, я совершенно определенно не могу. Теперь улыбался и брат Тома, словно у него с души упал камень.

После упорной работы, продолжавшейся несколько недель, была закончена рукопись протокола, в котором содержались важные сведения. Было затребовано и сообщение из Домреми, из которого явствовало, что Жаннетта - единственная дочь почтенного крестьянина д'Арка и что о ее образе жизни сообщить нечего - ни предосудительного, ни замечательного. Во всяком случае, в ее родной деревне вспоминали о том, что в ночь на 6 января 1412 года, когда вышеупомянутая девица родилась, петухи как-то по особенному кричали еще в темноте, а кроме того, что, когда она обедала на лугу, из леса к ней прилетали птицы и Жаннетта делилась с ними хлебом, что на ее стадо никогда не нападали волки. Однако, по этим сведениям ее невозможно было заподозрить в связи с дьяволом.

Когда протокол был готов - а уже через год он странным образом пропал, - королю было отправлено следующее решение:

"...В отношении неотложных мер и в связи с опасностью для Орлеана мы постановили, что король не должен отсылать от себя Деву, хотя и не должен относиться к ней легковерно. Но, если он следует Священному Писанию, он должен испытывать ее двояким образом - при помощи человеческого рассудка, рассматривая ее жизнь, проверяя ее нравы и намерения по словам апостола Павла: испытывайте духов, от Господа ли они, - и посредством молитвы, стараясь получить знамение того, что она послана Господом. В ней не обнаружено ничего дурного, но обнаружено много доброго: скромность, девственность, благочестие, честность и простота. Относительно ее рождения и ее жизни сообщено множество чудесных, но достоверных вещей. Так как она говорит, что знамение ее посланничества будет явлено в Орлеане и нигде более, то ей не следует чинить препятствий в том, чтобы она отправилась туда с войском, ибо без причины сомневаться в ней означало бы грешить против Святого Духа".

Режинальд потребовал изготовить несколько копий этого письма, чтобы никто не мог упрекнуть Его Величество в том, что он опрометчиво оказал доверие этой девушке низкого происхождения. Ненадежна репутация королей; что же касается Карла, то для сына порочной матери и безумного отца все было поставлено на карту.

Дофин со своим двором также прибыл из Шинона в Пуатье, он хотел наблюдать за событиями с близкого расстояния. Жанна еще не знала о том, какой приговор вынесли ученые богословы, со своей небольшой свитой она жила в доме адвоката Рабате, и сегодня вечером с ней ужинали ее "прекрасный герцог" Алансон, королевский конюший Гобер Тибо и Жиль де Рэ.

По своему обыкновению, девушка ела немного, столь мало, что мужчины удивлялись, как удается ей сохранять свежие щеки и сильные руки. Она задумчиво посмотрела перед собой, а затем - в глаза своему "прекрасному герцогу".

- Мне задавали так много вопросов, и я должна была так много отвечать, но я знаю, что могу сделать гораздо больше того, о чем сообщила.

Тибо, который не понимал, зачем для ведения боя и снятия осады нужно советоваться с духовными лицами, сказал густым басом:

- В этом я Вам верю.

В ответ Жанна положила руку ему на плечо:

- Мне хотелось бы, чтобы у меня было больше людей, разделяющих Вашу веру.

Алансон обиженно поморщился, а Жиль поднял брови в знак того, что оба они верят Жанне. Но мысли Жанны унеслись уже далеко.

- Вы можете приготовить письменный прибор? Умеет ли кто-нибудь из вас писать? Я должна написать письмо, но не могу отличить "а" от "б".

Алансон и Тибо беспомощно переглянулись. Алансон мог при необходимости читать, но у обоих не было ни времени, ни желания изучать трудное искусство письма.

Теперь настала их очередь позавидовать Жилю. Тот позвал слугу, достал лист пергамента и белое, искусно обрезанное лебединое перо.

- Диктуйте, что Вам угодно, Дева Жанна.

Когда Жанна начала диктовать, Алансон и Тибо, раскрыв рты, изумленно переглядывались.

"Иисус Мария. Король Англии и Вы, герцог Бедфорд, называющий себя регентом Франции: отдайте Деве, посланной Царем Небесным, ключи от всех городов, которые вы захватили во Франции... Я заставлю Вас уйти, хотите Вы того или нет, а те, кто не захочет повиноваться, будут убиты. Дева обращается к Вам, герцог Бедфорд, и заклинает Вас, чтобы Вы сами не подвергались опасности быть уничтоженным. Уходите и возвращайтесь во имя Господа в свою страну.

От Девы Жанны".

Это письмо дошло до нас, споры идут только относительно даты его написания: было ли оно продиктовано 30 марта или же в четверг, 26 апреля 1429 года. Письмо осталось без ответа.

Вскоре после этого Карл вместе с девушкой и всей свитой двинулся вверх по Луаре в сторону Тура. Время испытаний не миновало, но Тур был ближе к Орлеану.

 

 


Дата добавления: 2015-11-26; просмотров: 43 | Нарушение авторских прав



mybiblioteka.su - 2015-2018 год. (0.037 сек.)