Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Билли Харпер и теплый дождь на похоронах

Читайте также:
  1. Биллиардные шары как строительный материал
  2. Глава 4. Нежный теплый поцелуй
  3. Глава десятая ДОЖДЬ
  4. Да, я прекрасно понимаю тебя, Билли… - все же смахнув прозрачную слезинку с гладкой щеки, тихо проговорил Мартин.
  5. Деревья мешают Рино правильно выстроить свои войска, и индейцы под предводительством вождей Две Луны, Бешеный Конь, Дождь В Лицо и Король Воронов нападают на него.
  6. Джон Биллингс

Эвер

Летом между девятым и десятым классом я встретила того, кто смог отвлечь меня от моих рисунков и фотографий.

Его звали Билли. Я, конечно же, его знала. Он был одним из тех парней из школы, которые не прилагают никаких усилий, чтобы быть крутыми. Ему не надо было стараться, да его и не раздражало то, что он крутой. Он... он просто нравился вам, ничего для этого не делая. Он был из тех, у кого сотни друзей и «поклонников», как их называют в старых книгах.

Я встретила его случайно на школьной парковке. Картину, которую нарисовала, я вставляла в раму в кабинете рисования в школе, потому что там было место и материалы, чтобы сделать это правильно, а еще потому, что картина была размером восемь на шесть футов[15]. Это была абстрактная картина, думаю, моя самая абстрактная, но и самая лучшая. От правого верхнего до левого нижнего угла яркие мазки кружились, переплетались, изгибались арками, закручивались арабесками, вздымались голубыми шпилями арабских мечетей и желтыми минаретами. Было почти похоже на пейзаж с Ближнего Востока, но не совсем.

Я одолжила на день внедорожник у папы, чтобы отвезти картину в школу и обратно. Только я и не представляла себе, как потяжелеет картина после того, как я вставлю ее в раму, и я с трудом донесла ее до машины. Несколько раз я едва не уронила ее и держала с трудом, чтобы она не выскользнула у меня из рук и не упала на землю. Частично я ее засунула в машину, но не совсем. Я застряла с ней, попала в ловушку, потому что не могла ни поднять ее выше, ни опустить ниже, без того, чтобы не уронить и не сломать раму, которую четыре часа делала в мастерской.

Я истекала потом, мучилась, хныкала, едва не плакала. И тут почувствовала, что картина вдруг стала легче, меня обхватила пара загорелых рук, которые ухватили раму рядом с моими руками, подняли ее, подтолкнули и перекинули через багажник для запасного колеса, который и мешал мне.

Я обернулась, и он стоял рядом. Высокий, со светлыми волосами, которые стояли торчком, светло-голубыми глазами и точеными скулами. Билли Харпер. На плече у него висел чехол для трубы, и пока он заталкивал картину в папин мерседес, его тело было в нескольких дюймах от меня.

— Спасибо, — пробормотала я, удивившись как его внезапным появлением, так и моей неожиданной реакцией на его близость.

Сердце у меня бешено стучало, дыхание было частым, прерывистым. Я чувствовала себя как красотка из южных штатов, как их описывают в старых любовных романах: нежной и трепетной.

— Нет проблем, — голос у него был низким, спокойным, как неподвижная поверхность озера. Он поднялся на цыпочках и взглянул на картину.

— Красивая картинка.

— Картина.

Я не могла не поправить его, это просто соскочило у меня с языка.

— Что? — он, похоже, и правда удивился.

— Это не картинка, это карттина.

— А. Ну да. — Он пожал худым плечом. — В любом случае, это потрясающе. Похоже на... пустыню. Понимаешь? Или на город в пустыне. Только не совсем. Это просто... линии. Круто.

— Спасибо. Именно так и должно быть. Ни то, ни другое, а что-то среднее.

Он улыбнулся, и у меня в животе все перевернулось.

— Это круто, — он протянул руку. — Я Би...Уилл. Зови меня Билл.

— Уилл? Я думала...

— Да, знаю, все зовут меня Билли. Но меня так прозвали, еще когда я был маленьким, и меня это бесит. Я всегда представляюсь как Уильям или Уилл, но все слышат, как меня называют Билли, и привыкают.

Я пожала ему руку, и моей ладони стало щекотно от тепла.

— Эвер.

— Да, я тебя раньше видел. У тебя ведь есть сестра-близняшка?

Я пожала плечами.

— Ага, Иден.

Он просто кивнул, и между нами повисла неловкая тишина. Он нервно усмехнулся, а потом махнул рукой в сторону моей машины.

— Так ты везешь эту картину домой?

От этой совершенно бессмысленной фразы мне захотелось закатить глаза.

— Да, хочу повесить ее у себя в комнате.

— Нужна помощь?

Помощь и правда была нужна, так что я одновременно пожала плечами и кивнула.

— Да, конечно.

Уилл доехал до моего дома и принес из гаража лестницу. Еще он знал, как пользоваться папиным стойкоискателем[16]. и повесил картину над диваном у дальней стены моей комнаты, напротив кровати.

— Вот. Висит. Эмм... может, хочешь где-нибудь пообедать?

Вот так все и началось. Сначала все было вполне невинно. Мы пообедали в исключительно дорогом ресторане Эдди Мерло. Свой блестящий черный БМВ он поставил на платной парковке, оставив ключи в замке зажигания. Мы сели за столик в тихом уголке, несмотря на то, что места ждала толпа народа, а он явно не планировал свидание. Собеседником он оказался чудесным. Он мог говорить обо всем, начиная от музыки и фильмов и кончая политикой и философией. Но... что-то сверлило у меня в затылке. Он мог говорить без конца, и говорил хорошими, великолепно звучащими, правильно построенными фразами, рассказывал смешные истории о том, как катался на лыжах в Швейцарии и ссорился с европейскими аристократами. Но чего-то не хватало, и я не могла понять, чего именно.

После того, как мы разделили до неприличия большой кусок чизкейка, политого малиновым сиропом, он помог мне сесть в машину, держа меня за руку, пока снаружи ждал работник парковки. Я села, сквозь ткань юбки почувствовав холод от кожаной обивки. Он ехал медленно. На заднем плане играла «Hoppipolla» Сигура Роса, и мягкие перекатывающиеся аккорды экзотической музыки все ускорялись, становясь почти неземной триумфальной симфонией звука, и голоса, и духовых инструментов. На лобовое стекло падали тяжелые капли дождя, а мы ехали по извилистым дорогам Блумфилда, и я чувствовала, будто попала в сказку, в какое-то кино, где я была молодой актрисой, а Уилл — звездой; я влюблялась в него в обстановке тщательно спланированной роскоши.

Когда он как бы невзначай положил правую руку на подлокотник и взял мою руку в свою, я почувствовала, как у меня бьется сердце, а по коже пробегают мурашки. Мы сидели на парковке закрытого парка в тени в нескольких метрах от фонаря, и я ощущала боль от страха и нетерпеливого ожидания, а в машине играл медленный романтический джаз, и тромбон выводил нежную мелодию, когда наши лица сблизились и...

На вкус он был, как жвачка с корицей, его губы были мягкими, теплыми и влажными. Его рука скользнула по моей руке, по плечу, обхватила шею и притянула ближе, я содрогнулась всем существом и растворилась в моменте, в чистом и совершенном подростковом наслаждении.

Однако пока Уилл целовал меня, страстно и искушенно, какая-то часть меня была настороже. Какое-то трезвое, обостренное знание того, что в этот момент я поддалась, позволила этому произойти, и что несмотря на нервную дрожь моего тела и жар на коже, какая-то часть меня держалась в стороне. Была начеку, и почему, я не понимала.

Мне хотелось избавиться от этой части. Мне она не нравилось. Это значило... это значило, что в этом моменте, в этом идеальном первом поцелуе с Уиллом Харпером было что-то пустое и фальшивое.

Он не давил на меня. Не тискал, не целовал слишком долго. Он откинулся назад, поняв, что мне нужно передохнуть, и позволил напряжению стихнуть.

Я прикоснулась к губам и посмотрела на Уилла, на его точеные скулы, на мягкие руки на руле и на ледяные голубые глаза.

— Кто... кто это играет? — спросила я, чтобы скрыть смущение, которое чувствовала.

Уилл, похоже, был удивлен, он моргнул несколько раз.

— Это, ммм... Майлс. Майлс Дэвис. «Sketches of Spain».

Он повернул кнопку на панели, чтобы сделать погромче и дать мне послушать испанские мелодии на трубе.

— Майлс... черт, он был богом трубы. Просто потрясающе. Послушай, как он играет. Ты его ни с кем не спутаешь. Есть, конечно, великолепные трубачи, но Майлс? Он лучший, который был когда-либо. — В его глазах и голосе чувствовалась страсть.

Это меня немного успокоило. Если он так страстно относился к музыке, что могло быть не так? Он был потрясающе красив. Не просто крут, это слово было бы слишком обыденным для Уилла Харпера. Он был потрясающе красив. И так изыскан. Пока он вез меня до дома, он держал меня за руку и болтал о «Бердленд[17]», что бы это ни значило. По его словам, что джаз был подлинной, настоящей музыкой, где ты импровизируешь, сочиняешь на ходу или создаешь этот шедевр всего лишь с помощью металлического инструмента и своего дыхания. Он так красиво говорил о джазе, и этому было сложно противостоять: этой страсти, этому знанию того, что он любил, способности зачаровать меня словами и заставить полюбить музыку, о которой я всегда думала, что она скучная. Слушать Майлза Дэвиса в машине Уилла было волшебно, как будто это было продолжение нашего странного и совершенного свидания.

Был только момент сомнения, когда он поцеловал меня, но когда он довез меня до дома и высадил из машины, все забылось.

Когда я выскользнула из теплого кокона его машины, он сделал музыку потише и позвал меня.

— Хочешь снова пообедать? В пятницу?

Я мило улыбнулась и радостно ответила:

— Да! Отлично звучит!

— Хорошо. Я заеду за тобой в семь.

Он помахал рукой, и я закрыла дверь.

 

Глава 15

Когда я зашла в студию Иден, та странно на меня посмотрела. Она лежала на полу, над головой держала ноты, а во рту — карандаш. Окна у нее были открыты настежь, чтобы внутрь проникал прохладный ночной воздух, чувствовался запах дождя, и было слышно, как капли стучат по крыше. Ее студия и спальня находились в передней части дома, что позволяло ей видеть подъездную дорожку.

— Кто это был? — спросила она, вынув карандаш изо рта. — И почему ты приехала с ним так поздно?

Я взглянула на телефон и увидела, что уже почти два часа ночи.

— Это был Уилл Харпер. И мы... у нас было свидание.

Иден так и села, от удивления уронив карандаш на ногу.

— Свидание? С Билли Харпером?

— С Уиллом, — я не знаю, почему поправила ее.

— С Уиллом, — она подобрала под себя ноги и встала.

— А с чего ты вдруг пошла на свидание с Уиллом Харпером?

Я пожала плечами.

— Потому что... он попросил меня. Он помог мне положить картину в машину, и потом помог повесить ее, и мы пошли на свидание. Он милый.

Иден нерешительно подошла ко мне.

— Эвер... это же Билли Харпер. Он самый крутой и самый недоступный парень в школе. Я знаю девчонок из других школ, которые знают, кто такой Билли Харпер и мечтают пойти с ним на свидание. Его папа знаменит, что-то в этом роде, и он уже успел объездить весь свет. Он ходит на вечеринки с кинозвездами, Эвер. И ты просто пошла с ним на свидание? Просто так?

Конечно, я слышала все эти истории о Билли Харпере. В школе бешено крутилась мельница слухов, наполненная полуправдой, ложью и ревностью. Я предполагала, что большинство историй о нем были просто выдумкой. Но теперь, когда я провела с ним время... я почти могла поверить в них. Он был настолько спокоен и уверен в себе, и это заставляло меня думать, что на вечеринке со звездами мирового уровня он будет так же спокоен, как если бы играл на трубе на заднем дворе.

Я не знала, что сказать Иден.

— Не знаю, Иди. Он был... действительно мил. Я хорошо провела время.

Она несколько секунд смотрела на меня, и потом ее лицо смягчилось, стало заинтересованным.

— Он поцеловал тебя?

Я почувствовала, что краснею.

— Да, немного.

— Немного?! Немного?!

Она подошла ко мне, схватила за руку и стала трясти.

— Ну, и как это было? Это было чудесно?

— Просто поцелуй, — я пожала плечами и потом вместе с ней захихикала. — Да, это было чудесно. На заднем плане у него играл джаз, а снаружи шел дождь, и мне, по правде говоря, не нравится джаз, но знаешь, он делает так, что звучит круто. И он поцеловал меня, но не сходил с ума по этому поводу. Он просто поцеловал, не пытаясь ничего больше делать.

— Господи, как будто это было бы плохо.

— Что, на первом свидании?

Эвер отмахнулась от меня.

— Это же Билли Харпер. Я была бы так счастлива. Если бы он хотел потискать меня на первом свидании, я бы разрешила ему.

Я рассмеялась и хлопнула ее по руке.

— Ты бы не разрешила, Иден Элиот, и ты это знаешь.

Она отошла назад, и я почувствовала, что шутка не удалась.

— Ну, может и нет. Но я же не знаю этого, ведь меня ни разу не приглашали на свидания.

Она отвернулась и наклонилась, чтобы подобрать ноты.

— Этим летом нам исполнится семнадцать, а я еще ни разу не ходила ни с кем на свидания, меня даже не целовали. Ты меня обогнала. Первый поцелуй... и с кем, с Билли Харпером. Это просто нечестно.

Я просто пожала плечами и стала крутить в руках одну из моих кистей, разглаживая пальцами волоски. Иден поняла, что я на это не клюну, и раздраженно фыркнула:

— Ну и ладно. Ничего мне не рассказывай. Я все равно не хочу знать.

— И рассказывать-то нечего. Мы пообедали у Эдди Мерло. Потом катались на его машине, и все кончилось на парковке у какого-то парка, не знаю, где, и мы стали целоваться. Я не знала, что это произойдет, и не планировала этого. Это просто... произошло.

— Он отвел тебя к Эдди Мерло? Там невозможно заказать столик, и там ужасно дорого.

Я подумала, откуда она это знает.

— Знаю... он просто зашел туда, и нам предложили столик.

Иден так и вытаращила глаза.

— Думаешь, у него это тоже был первый поцелуй? В смысле, не могу представить, чтобы это было так.

Я покачала головой.

— Точно нет. Он действительно хорошо целуется. Слишком хорошо, чтобы это был его первый раз. То есть, у меня-то это было впервые, так что я не на сто процентов уверена, но было похоже, что он знал, что делает.

— Ты пойдешь с ним на свидание снова?

— В пятницу. Он заедет за мной в восемь. Нет, в семь. Он сказал, в семь.

Иден снова фыркнула и стала просматривать стопку картин, которые стояли в углу, несколько секунд смотрела на картину и потом переходила к следующей.

— Я сейчас так жутко тебе завидую, ты даже не представляешь.

Я коротко вздохнула.

— От тебя просто волны исходят, я это чувствую. Хотя я не знаю, что ты от меня-то хочешь. Не ходить на свидания, потому что тебя еще не приглашали? И это что, честно по отношению ко мне?

Она пожала плечами — мы так жестикулировали, когда не знали, что сказать.

— Нет. Тебе нужно идти. Это же чертов Билли Харпер. Конечно, ты не можешь не пойти просто потому, что я неудачница.

Я застонала от злости.

— Господи, Иден. Ты не неудачница. Почему мы всегда должны соревноваться друг с другом? Тебе не нужно идти со мной в ногу, ничего такого. Это просто глупо. Когда встретишь парня, который тебе нравится, просто... убедись, что он пригласит тебя. Дай ему понять, что ты в нем заинтересована, и пусть он тебя пригласит. Если это не сработает, ты его пригласишь. Не знаю. Просто будь собой. Ты классная, Иден. Мы же близняшки, в конце концов. Не то чтобы ты какая-то некрасивая сводная сестра просто потому, что не хочешь носить платье того же размера, что и я. Господи.

— Я и не пытаюсь соревноваться с тобой. Просто...

— Тогда почему ты не оставишь меня в покое и не перестанешь завидовать?

Она как будто вся сникла.

— Прости. Эв, я за тебя рада. Правда, — сказала она монотонно и безжизненно.

Я рассмеялась.

— Ну да, похоже на то.

Я встала за ней и обняла ее, положив щеку ей на голову.

— Иди, сестренка. Слушай, я же не говорю, что тебе нужно, ну, источать веселье из-за меня. Просто... не знаю...

— Ты моя близняшка, Эвер. Я хочу, чтобы ты была счастлива. Я и правда рада, что ты сегодня хорошо провела время с Билли. Правда. Просто... просто все хорошее случается с тобой.

— И с тобой тоже случится что-то хорошее, Иди. Обещаю, случится. Просто смотри в оба.

— Ладно.

Она повернулась и обняла меня, потом отошла.

— Мне нужно еще раз отрепетировать эту часть перед тем, как я пойду спать. Спокойной ночи.

— Спокойной ночи.

Я смотрела, как она уходит, и чувствовала себя более озадаченной, чем когда-либо.

Несколько минут спустя воздух наполнился музыкой: длинными, протяжными, низкими звуками и быстрыми, веселыми мелодиями, которые переплетались друг с другом, окутывая меня своими чарами. То, как Иден играла на виолончели, никогда не переставало удивлять меня, хотя я каждый день слышала это.

Я пошла к себе в комнату и переоделась, потом уселась за туалетный столик в нижнем белье, стала расчесывать волосы и думать об этом дне. Пока я занималась моими волосами мой взгляд остановился на наборе канцелярских принадлежностей, цветной, надушенной бумаге и чернильной ручке с пером. Несколько лет назад этот набор подарил мне отец.

Я долго не писала Кейдену и две недели ничего от него не слышала с тех пор, как пришло то письмо, где он нарисовал праздничный торт. Хотя нет, неправда: он послал мне открытку с адресом своего деда, но там было буквально три предложения и адрес, так что это почти не считалось. Увидев эту картинку с тортом, я так сильно смеялась, и сердце у меня прыгало от радости, от того, что он все предусмотрел. Интересно, что с ним происходит, как он поживает. Может, если я напишу ему письмо, это поможет мне разобраться в своих собственных чувствах?

Я пододвинула к себе стопку бумаги, подложила под новый листок промокашку, сверху написала имя Кейдена, нарисовав хвостик к последней букве «н», и позволила своим мыслям и чувствам собраться внутри меня и через ручку потечь на бумагу.

* * *

Кейден,

Прости, что так долго не писала. Я просто была так занята. Каждый день я снимаю по нескольку пленок и сама их проявляю, а еще я экспериментировала с картинами больших масштабов, с шести-, семи- и восьмифутовыми полотнами. В таком масштабе работать действительно весело. Каждый мазок кисти большой, широкий, но все равно нужно рисовать мелкие детали, знаешь?

Ну, я ненавижу это спрашивать, но... как ты? По-настоящему? Как дела на ферме дедушки? Не могу поверить, что ты в одиночку доехал до Вайоминга. Ведь доехал, правда? Ты сказал, что собираешься. Не думаю, что я смогла бы это сделать. Я бы слишком испугалась. Потерялась бы и в итоге случайно заехала в Монтану или куда-нибудь еще.

Иден по-настоящему сводит меня с ума. Я ее так люблю, она мой лучший друг и все такое, но то, что она со мной соревнуется, выводит меня из себя. Вчера я ходила на свидание. С парнем из школы. Иден стала ужасно сильно завидовать. Я этого не понимаю. Просто потому, что ее еще не приглашали на свидание, не значит, что ей нужно тут же мне завидовать. Мы близняшки, но мы не один и тот же человек. Как будто... как будто она думает, что мы должны делать одно и то же. Если я иду на свидание и в первый раз целуюсь, она думает, что должна сделать то же самое. Но я — не она, и она — не я. Понимаешь? Господи, это звучит так эгоистично, но это правда. Когда мы росли, мы одевались в одну и ту же одежду, у нас были одни и те же вещи. Либо мы делились, либо у нас было две одинаковые вещи. Если у меня был CD, у нее тоже был. Если она шла в магазин, и я тоже шла. Та же одежда, та же стрижка. Все так и было, пока...

Ну, если честно, я думаю, так было, пока не умерла мама. Это было маминой идеей, что мы должны быть одинаковыми. Только когда умерла мама, мы с Иден стали задумываться над тем, кто мы сами по себе. То есть я всегда больше интересовалась искусством, рукоделием и тому подобными вещами, а Иден была одарена музыкально, и это стало ясно с того момента, когда ей было четыре года. Она брала гитару отца, которая была буквально больше нее, и перебирала струны. Она, конечно, не играла Брамса, ничего такого, но было очевидно, что у нее музыкальный талант. Но, пока мама не умерла, на этом наша индивидуальность и кончалась. Все остальное мы делали одинаково.

А теперь, знаешь, я двигаюсь в противоположном направлении. Я просто хочу СОБСТВЕННЫЕ вещи, которые были бы только мои. Вещи, которые бы принадлежали только мне. Я хочу быть уникальной. Знаю, что каждый так чувствует, каждый хочет быть уникальным, но когда ты близняшка, и есть кто-то, кто выглядит точно так же, как ты, у кого то же выражение лица, та же мимика, уникальность начинает волновать еще сильнее.

То, что у меня с Уиллом, действительно может встать между нами, но я и правда не знаю, что с этим делать. Не думаю, что она сама хочет Билли, но он просто один из тех парней в школе, в которых влюбляется каждая девчонка, и он, кажется, не понимает этого. Или если понимает, ведет себя, как будто не понимает, и тогда он превосходный актер. Лично я честно не верю, что он это осознает. Он совсем не заносчив, особенно, учитывая то, как он богат и то, что его отец — вроде бы, известный продюсер. Не знаю. Я не слежу за этой ерундой, но все в школе очень суетятся из-за его отца. Со мной он вел себя просто отлично. Он не был заносчивым или надменным, совсем нет. Уилл был просто крут.

Это было мое первое свидание. Хотя это произошло случайно.

Не странно, что я тебе об этом рассказываю? Это тебя не разозлит?

Надеюсь, ты хорошо проведешь это лето на ферме деда.

Напиши как можно скорее,

Твой друг,

Эвер.

 

Глава 17

Кейден

Было уже почти два часа ночи, и я едва не падал от изнеможения. Последние двадцать часов дед, дядя Джерри, пара рабочих на ранчо и я провели в седле. Шторм поломал участок забора, и несколько сотен голов лучшего племенного поголовья деда разбрелись на расстояние в несколько миль. У нас ушло три дня, чтобы поймать их всех, привести обратно на огороженное пастбище и починить сломанный забор, и когда мы это сделали, то проверили остальной периметр на наличие брешей.

Когда я, наконец, добрался до конюшен, слез со спины Джерси и отвел ее в стойло. Все, что я хотел сделать, — рухнуть в постель, но ты не уходишь, пока работа не закончена, и ты всегда, всегда заботишься о лошади перед тем, как позаботиться о себе. Так что, не смотря на то, что я так устал, что готов был заснуть на охапке сена в углу рядом со стойлом Джерси, снял с нее седло и одеяло, повесил их в специальном помещении, и начал скрести щеткой лошадь мышастой масти,[18] и расчесывать ей хвост. Пока я полировал ее, она мотала головой и тихо ржала, а когда закончил, толкнула меня теплым носом, пожевывая мою рубашку мягкими губами и прося угощения.

Я похлопал ее по шее.

— Завтра принесу тебе немного яблок, ладно, девочка?

Я почесал ее за ухом, и она снова замотала головой, наклонив ее, как будто поняла, что я сказал.

Я убедился, что у нее есть еда и полный бак с водой, а потом запер на засов стойло и потащил свое измученное тело из ангара в большой дом, где бабушка уже поставила для меня кофейник и большую, дымящуюся кастрюлю с тушеным мясом. Дед с остальными все еще был на конюшне, так что на кухне были только я и бабушка.

Я жадно глотал кофе, а в перерывах закидывал в рот тушеное мясо. Бабушка опустилась на стул рядом со мной, попивая из маленькой фарфоровой чашечки чай. Нитка с бумажкой свисала с края чашки и была обвязана вокруг ручки. Она стала смотреть, как я ем, с задумчивым лицом.

— Что? — спросил я. — Что-то не так?

Она покачала головой и улыбнулась. Ее наполовину русые, наполовину седые волосы были завязаны в аккуратный пучок на затылке.

— Нет, милый. Я просто рада, что ты приехал на это лето.

Однако в ее глазах было что-то, какая-то искорка.

— Что такое, бабушка? Правда. У тебя есть что-то на уме, и ты знаешь это.

Она рассмеялась и полезла в карман платья.

— Это пришло для тебя сегодня. От Эвер Элиот.

Она усмехнулась и вручила мне сиреневый конверт, глядя на меня понимающим, проницательным взглядом.

— Надушенная бумага, Кейден. Очень интересно.

Бабушка вышла замуж за фермера и всю жизнь прожила тут, но выросла в зажиточной семье на Западном берегу. Она была образована и восприимчива, мудра и безукоризненно вежлива.

Я, краснея, взял письмо.

— Это совсем не то. Мы просто друзья по переписке.

Бабушка все улыбалась.

— Друзья не посылают друг другу письма на надушенной бумаге.

— Мы с Эвер переписывались с прошлого лета. По-моему, надушенные письма — это просто ее затея. Не знаю. Мы же друзья.

— Хм, друзья по переписке? — бабушка отпила из чашки, вытянула палец и, подтолкнув к себе письмо, изучила его.

— Знаешь, это дорогая бумага. Тисненая, сделанная под заказ, надушенная. Бумага из льна, и такого хорошего качества.

Я раньше и не замечал всего этого.

— Хм. Я об этом и не думал. Все, что я знаю, она брызгает на него духами перед тем, как отправить их мне.

Бабушка рассмеялась, прикрыв рот рукой.

— О, Господи, ты — типичный мужчина, Кейден Монро. Дорогой, она не брызгает на него духами — это бумага надушена. Производитель сделал так, чтобы она так пахла. Сегодня ее трудно найти.

Она с любовью улыбнулась мне.

— Я думаю, то, что вы — друзья по переписке, настоящие друзья по переписке, просто чудесно.

— А-а. Теперь мне стало понятнее. Я думал, это было странно. Это и теперь странно, но не так сильно.

Я встал, чтобы положить вторую порцию мяса.

— Она потеряла мать два года назад, и я... — у меня встал комок в горле, и я поправился. — У нас просто много общего.

Через треснутое стекло послышался смех деда, дяди Джерри, Бена и Мигеля, которые подходили к дому. Бабушка показала на письмо.

— Лучше положи это в карман. Если остальные увидят, они не дадут тебе дочитать его до конца.

Я засунул конверт в задний карман и прикрыл его подолом футболки, помахал остальным и поплелся к себе в комнату. Закрыл дверь, запер ее и повалился на кровать с письмом на груди. Открыл его, прочитал. Мне пришлось прочитать его дважды, прежде чем я окончательно понял, о чем оно.

Билли Харпер. Свидание. Первый поцелуй.

У меня закружилась голова.

Билли Харпер. Свидание. Первый поцелуй.

Я сказал бабушке, что мы с Эвер были просто друзьями, что просто переписывались. Это все, что было. Год назад, в лагере, какое-то время мы провели вместе. Мы обменялись несколькими письмами. Тогда почему я чувствовал, что меня предали? Почему, зная то, что Эвер ходила на свидание, целовала парня, а я чувствовал себя так, как будто потерял кого-то?

Я не должен был так чувствовать. Я не имел на это права и знал это. Но даже если и знал, что не должен, то все равно чувствовал. Я снова и снова читал письмо. Хотел написать ей, рассказать, что чувствую, даже если и не знал точно, что чувствую. Меня выбило из колеи, как будто внезапно я потерял равновесие.

На столике у кровати у меня был блокнот. Я потянулся, схватил его, открыл на чистой странице и начал писать. Я не обдумывал, просто писал.

* * *

Эвер,

Похоже, что у твоей сестренки какие-то проблемы с самоуважением. Думаешь, это связано с тем, что вы потеряли мать? Хотел бы я помочь тебе с этим. Просто не знаю. Все мы должны находить утешение в том, кто мы есть как личности. Я многого не знаю, но это знаю. Она не может быть тобой, а ты не можешь быть ей. Ей нужно жить своей жизнью и быть тем, кем ей предназначено быть.

У меня нет братьев или сестер, но я думаю, что эта зависть, про которую ты писала в прошлом письме, довольно распространена. Если у нее есть проблемы с самоуважением, это может выражаться в том, что она завидует из-за того парня. Может, ей кажется, что у нее никогда не будет того, что есть у тебя, потому что ей не нравится то, как она выглядит? Я просто парень, ладно? Очевидно, что я не психолог, а вы двое — девчонки, и ни один парень не может полностью понять девчонку. Но и я внесу свои два цента в эту тему.

До Вайоминга я добрался отлично. Мне нужно было уехать от папы. Он... с ним не все в порядке. Мне тяжело наблюдать за этим, и нужно было уехать от этого подальше. По правде говоря, чем дольше я нахожусь тут, тем больше мне не хочется уезжать. И, знаешь, кроме школы, меня практически ничего не держит в Детройте, но я могу перейти в другую. В Каспере есть старшая школа. Может, я останусь тут. Мне здесь нравится. Здесь спокойно. Дед уважает меня как работника, и с каждым днем на мне все больше ответственности, и с дядей Джерри тоже круто. Бабушка... это бабушка. Спокойная, уверенная, и всегда печет печенья и пирожки. У нее всегда есть кофе и горячая еда, когда мы возвращаемся с ранчо. И она многое понимает. Она знает, когда я расстроен даже тогда, когда не знает дед.

Что касается твоего вопроса об идентичности, думаю, у тебя уникальный взгляд на вещи. Очевидно, что я никогда не сталкивался с той же проблемой, что и ты, потому что я — единственный ребенок в семье. Но... кто знает, кто я? Я не знаю, как на это ответить. Определяет ли, кто я, то, кто мои родители? Вернее, определяло, потому что мама умерла, а папа... ушел. То есть, они взрастили меня, привили мне свои верования и ценности, дали свою ДНК и генетику, которая дала мне мои таланты и то, как я выгляжу? Но еще я продукт общества, верно? Я хочу сказать, сегодняшнее общество отличается от того, в котором жили наши родители, а структура и состав этого общества — очень важный фактор, который влияет на то, кто мы есть, верно? Но ничто из этого не говорит, кто я. Я Кейден Коннор Монро, сын Эйдана и Дженис. Я художник. Думаю, еще я и ковбой. Но кто я еще? Что я? Я не знаю, и даже не знаю, как начать отвечать на этот вопрос.

Здесь я не ребенок. В смысле, в Вайоминге. Думаю, что я больше не ребенок. Смерть мамы заставила меня повзрослеть. И поездка в Вайоминг тоже повлияла. Конечно, это была всего лишь поездка на машине, но каким-то образом то, что я сам принял это решение и сам его осуществил, стерло последние остатки моего детства. От меня ожидают, что я буду просыпаться на рассвете вместе с дедом, дядей Джерри, с Беном, Мигелем, Райли и другими рабочими на ферме. От меня ожидают, что я не буду жалеть сил, и пока становлюсь старше, на меня как на внука деда возлагают все больше ответственности. Я работаю от восхода до заката, семь дней в неделю. А в какие-то дни — и до рассвета, и после заката. Вообще-то, я только что вернулся домой после того, как двадцать часов проскакал на лошади вдоль всего забора по периметру ранчо деда, чинил поломки и ловил некоторых сбежавших лошадей. Я говорю буквально, когда говорю двадцать часов без остановки. Мы начали в четыре утра, а сейчас больше двух часов ночи, и мы только что приехали. Пока я пишу письмо, на мне надеты ботинки, но я так устал, что слова плавают на странице. Буду удивлен, если письмо вообще удастся прочитать. Но, если честно, я не возражаю против работы. Это занимает меня, отвлекает от мыслей про маму и папу.

Кейден.

* * *

Я ничего не сказал про Билли Харпера, про свидание или поцелуй. Я бы и не стал. Это не мое дело. Мое дело было ухаживать за лошадьми, пасти их. Мое дело — школа. Рисование. Выживание. Эвер Элиот и то, с кем она ходила на свидание и с кем целовалась, было не моим делом. Она была просто моим другом по переписке.

Я положил письмо в конверт и запечатал его, а потом уснул.

Следующие несколько недель пролетели быстро. Я получил ответное письмо от Эвер, но оно было коротким и как будто пустым. Она рассказывала о своем последнем проекте, о том, что пыталась воссоздать картину Моне, мазок за мазком, в точности все цвета. В ответ я написал, на что похож обычный день работника на ранчо. Она не упоминала о Билли Харпере, а я и не спрашивал.

Недели становились месяцами, и вот уже приближалось начало нового учебного года. Мне надо было решить, возвращаться ли в Мичиган.

— Ты возвращаешься, Кейд, — сказал дед, когда я спросил его, что он думает. Ты не бросишь школу, тут нахрен никаких споров.

— Да нет же, дед. Я думал, что два последних года доучусь в Каспере. Тогда я смогу помогать и по утрам и вечерам, а не только летом.

— А-а. Ну, думаю, тебе лучше поговорить об этом с твоим папашей. Ты знаешь, что тебе здесь рады, и, если честно, буду рад, если ты будешь помогать круглый год, как только ты закончишь школу.

— Папе все равно.

Дед нахмурился.

— Он все еще твой отец, Кейден Коннор Монро, а ты еще не взрослый. Ты все еще должен уважать его, спрашивать, говорить, что думаешь.

Я вздохнул.

— Знаю. Я просто… Я не хочу возвращаться. Я… волнуюсь, что ему стало хуже. Он ни разу не позвонил. Не написал. Ничего. Пройдут годы, и он станет заходить пару раз в неделю, чтобы спросить, как дела.

Дед покачал головой.

— Знаю, сын, знаю. Но ты должен постараться. Я отправлю тебя туда на самолете, и если ты захочешь переехать, то помогу тебе. Я могу освободить максимум две недели. Если дойдет до этого, мы наймем грузовик и увезем тебя оттуда.

— Дед, мне нечего перевозить. В этом доме ничто больше не имеет для меня значение. Там только кровать и пустой шкаф для одежды. Все свои вещи, которые имеют для меня значение, я привез с собой.

Дед купил мне билет в один конец до Мичигана. Пока самолет садился, я позвонил папе со взлетной полосы, и он согласился забрать меня. Голос у него был таким же, как и раньше: равнодушным, апатичным. Когда полтора часа спустя он приехал, я увидел, что отец похудел еще больше, чем когда я видел его в последний раз. Его впалые глаза выглядели усталыми. Он не брился, и даже прическа, за которой он обычно внимательно следил, стала неаккуратной: волосы, обычно коротко подстриженные, торчали седеющими прядями.

Я пытался не смотреть на него, пока мы ехали домой. Я больше не знал, где был дом. Раньше это был дом в Фармингтоне, где я вырос. Но теперь… ранчо стало больше похоже на дом.

Когда мы заехали на подъездную дорожку, он выключил мотор, но не стал выходить из машины. Он просто сидел, положив руки на руль, уставившись в лобовое стекло, ни на чем не сфокусировавшись. Может, видел что-то, чего не видел я.

— Папа?

Он вздрогнул и посмотрел на меня.

— Да?

— Ты в порядке?

Сразу он не ответил.

— Я устал, Кейд. Плохо спал. Очень долго. Совсем не спал. Почти не ел.

— Ты не заболел?

— Не думаю. Просто…устал. У меня совсем нет сил.

На это у меня не было ответа. Я подождал, чтобы что-то сказать, что-то сделать, но так ничего и не придумал. Под конец я просто оставил его в пикапе, взял свою единственную маленькую сумку из багажника и остался ждать его его на крыльце. Только когда мы зашли в дом и папа стал равнодушно помешивать и добавлять пряности в чили, которое оставил на плите, пока забирал меня, он внезапно понял.

— Ты привез только одну сумку.

Голос у него был слабым, едва слышным — он разительно отличался от мощного, низкого баса, который я привык слышать.

Я пожал плечами.

— Ну да.

— Не хочешь ничего объяснить?

Я стал крутить карандаш вокруг среднего пальца — фокус, который я отработал до совершенства в течение длинных скучных уроков по математике и истории.

— Я... я думаю, что перееду в Вайоминг насовсем до окончания школы.

Папа не отвечал очень долго. Мне уже начало казаться, что он меня не услышал.

— Правда? — он закрыл чили крышкой и потер лоб ладонью. — И почему ты это говоришь?

— Мне там нравится. Я... у меня тут немного друзей, и... мне просто лучше быть там.

— Вижу.

Он отвернулся от меня, оторвал бумажное полотенце и стал вытирать стойку.

— Вот просто так, да?

— Слушай, папа. Я... все, что у меня тут есть — ты и школа. Там я работаю и могу рисовать в школе и вообще...

— Понимаю.

Он яростно стирал со стола какое-то пятно, хотя я не видел на стойке ничего, что нужно было бы вытирать.

— Тебе нужно, чтобы я заткнулся и вышел из игры?

— Наверное, я думал, что ты мог бы объявить меня совершеннолетним.

В его глазах я увидел шок, боль, и вздрогнул от мысли, что мог обидеть его.

— Почему?

— Просто потому, что так было бы легче всего. Я и так в основном сам по себе. Дед будет платить мне за работу, и...

— Нет. В этом нет нужды. Тебе шестнадцать лет. Я не против того, чтобы ты переехал в Вайоминг, если дед не возражает. Но я жив и дееспособен. Я понимаю, что ты хочешь жить своей жизнью, и я тебе больше не нужен, но я не собираюсь объявлять тебя совершеннолетним.

— Дело не в этом, папа.

Я не хотел говорить то, что думаю, почему вообще задумался о совершеннолетии.

— Тогда в чем?

— Просто... — я не мог заставить себя сказать, что волнуюсь за него, за его здоровье. За то... как долго он проживет.

— Поезжай на ранчо деда. Ладно. Я с этим смирюсь. Но это все.

Я кивнул.

— Хорошо.

Я не собирался развивать тему.

Отец вздохнул и, как будто сгорбившись, облокотился о стойку и стал равнодушно смотреть в окно.

— Зачем ты тогда приехал? Зачем ты вообще вернулся?

Господи, он выглядел таким... потерянным. И одиноким. Я не знал, что сказать ему, чтобы не обидеть еще больше.

— Я... наверное, подумал, что это нужно сделать.

— То есть, это была идея деда.

Он отошел от стойки и пошел к себе в кабинет.

— Оставайся столько, сколько хочешь. Ты знаешь, что где лежит.

И он ушел, закрыв за собой дверь кабинета.

Звенящая тишина на кухне подчеркивала его отсутствие. Чили хорошо пахло, но я знал, что оно еще не готово. Папа всегда ел в семь часов, а еще не было шести. Я услышал, как из кабинета доносятся слабые звуки музыки, и узнал «House of the Rising Sun» Animals. Золотой свет солнца струился сквозь окно, выходящее на запад. Чирикала птичка.

Что-то сжалось у меня в животе, и я почувствовал беспричинную боль.

А потом я услышал, как в кабинете что-то упало, и понял.

От кухни до двери в кабинет восемнадцать шагов. Поворот запястья, туман в глазах, дверь медленно, бесшумно раскрывается...

Он лежал на полу на боку, свернувшись в клубок. Его правая рука была прижата к левой стороне груди, глаза были широко раскрыты, спокойные, только немного напуганы. Он не дышал, только старался дышать или, может быть, боролся с инстинктом, который заставлял его дышать.

Я упал ярдом с ним на колени, трясущимися руками доставая телефон из кармана.

— Папа... нет. Пожалуйста, нет.

Я разблокировал телефон, нажал на кнопку, чтобы сделать звонок и стал набирать 911, когда почувствовал, как его твердая рука легла на мою.

— Нет... Кейд. Слишком... поздно.

— Нет, неправда, папа. Они приедут, и с тобой все будет в порядке. Просто борись, ладно? Пожалуйста. Держись. Не надо... о, Боже, Боже...

Я услышал, как рыдаю.

— Не бросай меня, папа. Ты тоже.

Он спокойно, мягко посмотрел на меня.

— Я умер вместе... с Джен. Я просто... догоняю ее.

Он замолк, вздрогнул, поморщился, и свет в его глазах поблек.

— Нет, папа. Нет. Прости. Я не знал, что говорил, когда сказал, что хочу уйти. Я люблю тебя.

— Не жалей. Не надо. Живи. Люби.

Он сжал мою руку лихорадочно сильно, так что хрустнули кости, но я не убрал руку. Я сжал папину руку в ответ и заплакал, как ребенок.

— Люблю тебя, Кейд. Всегда.

И потом свет потускнел, поблек и пропал. Его сильная рука ослабила хватку, разжалась. Я не мог дышать.

— Папа? — я потряс его.

— Нет! — закричал я. — Нет!

И после этого ничего не было. Только его рука холодела, а я вопил хриплым голосом.

* * *

Я проснулся в своей детской кровати, мой нос учуял запах сигаретного дыма.

Дед.

Я сел в кровати. Дед сидел за моим столом, листал один из моих старых блокнотов. Будь это кто-нибудь другой, и я бы немного разозлился, но это был дед, и я ничего не мог с этим поделать. Окно было открыто, и пока дедушка листал страницы, затягивался сигаретой, выдыхал дым в окно, время от времени стряхивая пепел в пустую пивную банку. Он листал страницу за страницей, потом останавливался, чтобы рассмотреть набросок, снова листал и затягивался, выдыхал дым, стряхивал пепел, листал и листал.

— Не помню, из какого это фильма, но есть одна фраза, — сказал он хриплым, осипшим голосом. — Ни один родитель не должен хоронить своего ребенка. Вот эта фраза.

— Это из «Властелина колец». «Две башни». Это говорит Теоден, король Рохана.

За год до летнего лагеря в Интерлокене я прошел через стадию, когда месяцы напролет смотрел эти фильмы один за другим, без конца. Я мог бы пересказать эти три фильма с начала или с конца.

— А, ну да. Точно. Пару лет назад ты их привез с собой на ранчо.

— Как ты попал сюда? В смысле, когда?

— У твоего деда было предчувствие. Я сел на самолет, который был после твоего. Нашел тебя тут, с ним. Думаю. Ты был там довольно долго. Не знаю, как долго, но он... его не стало уже довольно давно.

Дед закрыл блокнот и присел на кровати у моих ног. Кровать скрипнула под его весом.

— Везет тебе, как утопленнику, Кейд.

Я стал всхлипывать.

— Знаю. Боже. Знаю. Я видел... видел, как он умирает. Как мама. Он... он сказал, что умер вместе с мамой, что просто догонял ее.

— Дерьмо, — дед потер лицо, вытер уголок глаза.

— У нас с твоим отцом были свои разногласия, но... он все-таки был моим сыном. И я любил его. Знаешь, гордился им. Не думаю... не думаю, что я говорил ему, но гордился. Он сделал себя сам, пошел своим путем, делал то, что хотел. Сделал, черт побери, себя сам.

— А что теперь? — прошептал я.

Дед снова потер лицо, тяжело вздохнул и выдохнул, его щирокие сильные плечи напряглись и снова расслабились.

— Не знаю, Кейд. Не знаю. Просто живи, один день за другим. Думаю, все, что ты можешь сделать.

Жить один день за другим. Я даже не знал, как это сделать. Дед встал и похлопал меня по плечу.

— Отдыхай, Кейд. Я со всем разберусь.

Отдыхать? И что делать? Я даже не знал, что должен был делать. Я был пуст и хотел просто заснуть и не просыпаться. Но глаза у меня были открыты, и я знал, что засну не скоро.

Кончилось тем, что я сел за стол и стал рисовать. Я даже не знаю, что рисовал. Только солнечный свет струился в окно, то разгорался, то слабел, пока мимо меня протекал день. Помню линии, дуги и завихрения — выражения печали внутри меня. Помню темные тени, которые ничто не отбрасывало. Помню черного ворона, контрастом выделяющегося на белом листе бумаги. Ворон был нарисован в профиль, крылья его были сложены, глаза-бусинки блестели, в них отражалось что-то скрытое. С клюва ворона свешивалась цепочка часов, стрелки остановились на 18:35.

Потом был линованный лист бумаги в левом углу стола.

* * *

Эвер,

То лето, когда мы встретились в Интерлокене. Озеро. Когда мы рисовали весь день. Сидели вместе на причале. Думаю, это были последние дни моего детства. Мои последние счастливые дни.

Вчера умер папа. Сердечный приступ или разбитое сердце, если ты хочешь правды. Не думаю, что он мог жить дальше без мамы. Просто сдался, и его сердце сдалось. Ему даже не было пятидесяти.

Даже не знаю, почему мы с тобой еще пишем эти письма. У тебя есть своя жизнь, а я просто... не знаю. Может, проклят? Просто живу. Дышу, один вдох за другим. Знаешь, я скучаю по тем временам, когда все было проще.

Надеюсь, у тебя все хорошо с Билли Харпером. Надеюсь, он хорошо к тебе относится.

Я болтаю ни о чем. Знаю. Я потерян. Но... я рисовал, пока не заболела рука, но это все еще внутри меня. И что дальше? Что мне делать? Кто я? Слишком много вопросов. И ответов нет. А ты с Билли Харпером.

Я понимаю зависть твоей сестры. Я тоже немного это чувствую. Зависть. К тебе. К Билли Харперу. Я не был на свидании, и первого поцелуя у меня не было. Ничего — в первый раз.

Ну да ладно. Отлично. Я уезжаю в Вайоминг. Может, навсегда. Не знаю. Уверен, в какой-то момент в моей жизни какая-нибудь девчонка пожалеет ковбоя-сироту. Я не напрашиваюсь на жалость, для твоего сведения. Просто... выплескиваю чувства. Болтаю. Прости.

Кейд.

* * *

Я подписал и запечатал письмо, а потом отослал, не думая о последствиях. Мне было все равно. Если она хотела ходить на свидания с чертовым Билли Харпером, я не против. Почему это должно меня волновать?

Я был еще на одних похоронах. Был одет в черное, и глаза промокли от слез, которые так и не лились. В тот день шел дождь. Достаточно подходящая погода, на мой вкус. Теплый дождь стучал по тенту, пока гроб из темного дерева опускали вниз. Рука деда у меня на плече.

Вайоминг стал для меня домом. Я получил наследство от деда, сбережения плюс страховка жизни. Достаточно, чтобы какое-то время прилично жить. Достаточно, чтобы заплатить за колледж, если бы я захотел поступить. Хотя я не хотел денег. Я ходил в школу в Каспере, работал на ранчо и даже не пытался с кем-нибудь встречаться или завести друзей.

И вот так, конечно, я и встретил Луизу Альварес.

 

Глава 18


Дата добавления: 2015-10-30; просмотров: 125 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Несмываемые надписи чернилами | Дыхание времени | И снова размолвка, старые друзья | Поцелуй твоих губ | Нет нужды дышать | Вместе навсегда | Арпеджио[47] в низком регистре |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Нарисованное болью| Первая любовь, сны-воспоминания

mybiblioteka.su - 2015-2024 год. (0.085 сек.)