Студопедия
Случайная страница | ТОМ-1 | ТОМ-2 | ТОМ-3
АвтомобилиАстрономияБиологияГеографияДом и садДругие языкиДругоеИнформатика
ИсторияКультураЛитератураЛогикаМатематикаМедицинаМеталлургияМеханика
ОбразованиеОхрана трудаПедагогикаПолитикаПравоПсихологияРелигияРиторика
СоциологияСпортСтроительствоТехнологияТуризмФизикаФилософияФинансы
ХимияЧерчениеЭкологияЭкономикаЭлектроника

Цена слова

Читайте также:
  1. III. Опорные слова и словосочетания.
  2. Just when the things went right It doesn't mean they are always wrong.» - Слова из песни «Home Sweet Home» группы Mötley Crüe (американская группа, стиль - глэм-металл).
  3. Re: Мужчина - это его слова.
  4. АВТОБУС БУДЕТ ВОЗИТЬ ВСЕХ НА СКЛОНЫ СЛОВАКИИ, ЧТО БУДЕТ СЧИТАТЬСЯ ФОРС-МАЖЕРОМ И ОПЛАЧИВАТЬСЯ ДОПОЛНИТЕЛЬНО!!!
  5. Анализ определителей, терминологических словарей и справочников, каталогов выставок, аннотированных альбомов.(просмотреть альбомы и дополнить анализом).
  6. АНГЛО-РУССКИЙ СЛОВАРЬ
  7. Арабско-русский словарь 1 страница

Нислав сидел на крыльце, жмурился на солнышко и краем глаза наблюдал, как Зализа, прогуливаясь по двору, играет своей булатной саблей, описывая вокруг сверкающие круги, обрывая их в стремительные выпады, а то, подойдя к сметанному близ ворот стогу, принимался подрубать самым кончиком выпирающие во все стороны травинки.

Расставленные вокруг двора, задними стенами на улицу, сараи, конюшни, скотные навесы, рубленные склады хорошо гасили городской шум, и было слышно, как клинок со свистом режет воздух. Дворня на всякий случай попряталась по углам, лошади и свиньи перестали издавать всякие звуки, словно предвкушая — а на ком пожелает опробовать опричник острие круто изогнутого оружия.

Барин нервничал. Больше недели в Москве, а к царю так и не позвали. Хотя и по службе стыдиться нечего, и рубежи крепки, и крамолу раскрыл. Не привык, видать, еще к службе. Нислав, прежде чем гикнуться в эти времена, успел отработать в патрульно-постовой службе несколько лет, и четко усвоил основной закон: сделаешь чего хорошего, никто не заметит. Нашкодишь — вызовут к начальству и вставят пистон. Потому и понимал, что нервничает командир зря. Раз не вызывают — значит довольны, все хорошо.

— Едут, едут! — закричали откуда-то с чердака, и внезапно засуетились подворники, кинулись к воротам, скидывая тяжелый засов.

Опричник вложил саблю в ножны, отошел к бадье, в которой грелась вода для скота, зачерпнул обеими ладонями, плеснул себе в лицо:

—Хорошо!

Андрей Толбузин влетел во двор в сопровождении еще четырех конных, спрыгнул на утоптанную землю, небрежно отшвырнув поводья:

—Уф, получилось! Сказывал я сегодня государю и про крамольника твоего, и про тебя. Ты уж не обессудь, Семен, но про бой огненный, что боярин супротив войска конного учинил, пришлось пересказать. Потешил я Ивана Васильевича этим, потешил... Завтра видеть тебя желает. Уф... Ну, чего здесь паришься? В трапезную пошли.

Они вошли в дом, в обширную пустынную комнату с длинным столом. Зализа сел рядом с боярином, провел рукой по скатерти:

—Не потчует никто... Ты пошто по сей день не женился, Андрей?

— Не жалует этого государь, — сморщившись, мотнул головой боярин. — Ой, не жалует в своей избранной тысяче. Хочет, чтобы думы все только о Руси были, а не о гнезде своем.

— А как же мне подарок к свадьбе прислал?

— Ну, сравнил, — Толбузин стряхнул с плеч шубу. — Ты где? На рубежах дальних. Только и слышно, то свенов побил, то ордынцев ливонских, то, вот, епископа ощипал. Про супругу ничего неведомо, а про подвиги постоянно вести приходят. Потому и позволяется многое. А здесь: весь на виду, как уж на крыше. Слабости никакой не спустят. Тут же царю на шепчут.

— А правду говорят, — подал голос Нислав, — что царь Иван Грозный чуть не каждый день людей казнил или пытал вся...

Закончить фразу ему не удалось, поскольку пришедшаяся в ухо оплеуха опрокинула его со скамьи, под ребра пришелся пинок ноги, в воздухе сверкнула сабля.



“Убьют”, — понял милиционер, проклиная свой невоздержанный язык, и скребя пол ногтями, пытаясь отползти назад, подальше от занесенной Зализой сабли.

—Стой! — перехватил оружную руку Толбузин.

—Я государю сказывал, ты вместе со служилым, бой видевшим, придешь. Нехорошо получится, коли признаем, что за слова охальные намедни его зарубили, или запороли, как положено.

—От блин, — прошептал бывший патрульный.

—Теперь понятно, как обет молчания люди дают.

— Откель знаешь? — навис над ним хозяин дома.

— Читал... — Нислав осекся. Не мог же он сказать, что его этому в сельской школе учили?!

— В письмах подметных?

— Ага, в них, — тут же схватился за подсказку патрульный, покосился на Зализу и уже от себя добавил: — Когда в Иван-город заезжали, у причала видел.

— Выбросил кто-то листок поганый, — опричник еще раз саданул его под ребра, — а ты читаешь.

Нислав воспринял пинок с облегчением — кажись, пронесло, резать не станут.

Загрузка...

—Вставай, — разрешил Толбузин, возвращаясь к столу. — Семен, крикни в дверь, распустилась дворня вконец! Привыкли, что в кремле трапезничаю, так теперь и вовсе кормить перестали. Крикни, жрать барин хочет. Сей час пирогов на столе не станет, запорю каждого второго к песям собачьим! Новых куплю, посноровистей. А ты, — повернулся он к Ниславу, — тебе вот что скажу, служивый... Дети есть? Отца с матерью помнишь? Так вот государю нашему, когда ему всего семь годков стукнуло, бояре мать отравили. Князя Телепнева, которого он за отца почитал, у него на глазах убили, бабок всех, нянек повитух, что с детства выхаживали, кого поразогнали, кого зарезали. И остался он один, как щенок в лесу диком брошенный. И общались с ним бояре, как скоморохи с медведем лесным — как народу показать, так принарядят, как не нужен — так на цепь и в чулан. Хорошо, перед совершеннолетием, как заколоть его собирались, митрополит Макарий головой рискнул, да его именем боярина Воронцова из темницы выпустил, да князей Глинских призвал. Отстояли юного царя, спасли... Так вот слушай меня, Нислав. Коли государь на улице пальцем на кого укажет, и молвит: “Помню его”, я того выблядка голыми руками на месте разорву. За муки, мальчонке невинному учиненные, за предательство стола всероссийского, за кровь на руках их, за подлость душевную. Сразу разорву, приказа спрашивать не стану.

Нислав представил себя на месте царя — как бы ему, первоклашке пришлось бы увидеть смерть матери и отца. Представил, каково сынишке-несмышленышу придется, прирежь кто его с Матреной у мальчонке на глазах, и ладони его невольно сжались в кулаки:

— Прости меня, боярин... Не знал...

— А ты знай! — грохнул Толбузин кулаком по столу. — Знай! Знай, через что государь твой прошел к помазанию Божьему! Милостив наш царь, только самых поганых тварей наказал, одного Андрея Шуйского казнил, остальных изгнал с глаз долой. Разбежались они по становищам татарским, по дворам европейским, и стонут в голос, выродки, как мучили их на Руси и истребляли, как плох наш Иван Васильевич, что шею свою из-под сапога их вонючего вынул. Да письма подметные боярам пишут, про долю тяжкую народа русского, Богом избранного.

Двери трапезной распахнулись, и слуги хлынули внутрь, неся сразу много кубков, кувшинов, блюд с пирогами, да мясом, да рыбой, да зеленью.

— Диссиденты, — понимающе кивнул патрульный. — Всегда одинаковы.

— Благодарить Господа нужно, что царя такого нам дал, — спокойно, но в полный голос продолжил Андрей Толбузин. — Душой не ожесточился, умен, отважен. Когда Казань брали и ратники наши дрогнули, самолично на улицы окровавленные бросился, на сабли татарские, за собой ополчение повел, гибели ничуть не страшась.

— Под Тулой самолично нас в атаку повел, — добавил от себя Зализа. — Помню, все обогнать его пытался, да не смог...

— А коли царь на кого укажет, — неожиданно перебил их Нислав, из головы которого все не уходил образ первоклассника, стоящего возле мертвых родителей, — Вы мне тоже скажите. Рвать таких нужно. Каленым железом выжигать, чтобы другим неповадно было. Всех.

* * *

Для поездки в царские палаты слуги заложили карету. Попытки Зализы и Нислава предложить верховую поездку боярский сын отмел сразу — на прием к государю только в запряженном цугом экипаже, и никак более! Зато опричник так же категорично воспротивился попытке одеть его в шубу:

—Нет, Андрей. Я — нищий порубежник и в такую жару пускать пыль в глаза никому не стану. Мне Иваном Васильевичем ряса монашеская дана, в ней и поеду.

Нислав обошелся серединка-наполовинку. От алой шелковой рубахи и новых шаровар с мягкими яловыми сапогами он не отказался, а шубу ему никто и не предлагал.

Последним камнем преткновения стала попытка Зализы прицепить на пояс саблю.

—Ты еще пищаль Ниславу дай, — хмыкнул Толбузин, и опричник отступил.

Забрались в карету с бархатными занавесками вместо стекол, уселись. Заскрипели ворота.

—Эй, голытьба, дорогу боярскому сыну! — это помчались вперед, расчищать проезд, подворники. Следом тронулась и повозка. Нислав поначалу пытался осматривать деревянную Москву через щели между занавесками и рамой, но вскоре занятие это бросил: не разобрать ничего. Занавеси отдернуть Толбузин не позволил: не по чину. Нечего, ако немцы пучеглазые, разинув рот, во все стороны таращиться.

Так и приехали к царскому крыльцу, словно с завязанными глазами. Лестница в два пролета, укрытая матерчатым навесом, вела сразу на второй этаж, и перед каждым пролетом стояли яркие, как на картинках стрельцы: в красных тегиляях до пят и картузах, отороченных каракулем, с буденовскими перехлестами-застежками на груди и высокими бердышами в руках. Видать, любил государь свою новую, созданную им самим, гвардию, и гордился ею. Перед нижними ступеньками лежала кипа соломы, но на самих пролетах — ковры, и Нислав поймал себя на ощущении, что поднимается в музей.

В самом дворце было сумрачно и прохладно. Свет еле сочился через слюдяные окошки, состоящие из множества кусков, зажатых в рамы из тонких реечек. Гладкие стены — то ли дощатые, то ли оштукатуренные, украшала роспись под хохлому: сочные синие и золотые краски, неведомые цветы и гривастые жар-птицы. Под ними бродили бояре с тяжелыми, смахивающими на боевые, посохами, в высоких бобровых шапках, в долгополых шубах со столь длинными рукавами, что руки приходилось просовывать в прорези с внутренней стороны. Встречаясь между собой, бояре величаво раскланивались, столь плавно, словно боялись расплескать поставленные на головы аквариумы. Впрочем, нередко между ними мелькали молодые ребята в легких кафтанах или рясах — теперь Нислав и не знал, опричники ли, али просто монахи.

— Государь молится, молится, молится... — пронесся по палатам тихий шепот, и Андрей Толбузин встрепенулся:

— Значит, от хлопот насущных освободился, сейчас позовут.

Толпа в высоких шапках качнулась в одну сторону, Зализа и Нислав двинулись было за ними, но Толбузин удержал:

—По старшинству, по родовитости заходят. А мы кто? Мелюзга безродная. Нам последними входить.

К тому времени, когда настала их очередь миновать наряженных в золото рынд, бояре успели рассесться на длинных скамьях по сторонам от трона, и сидячих мест более не оставалось. Молодежь, замеченная Ниславом, мялась по углам напротив трона, у стены с дверью.

Трон патрульному не понравился — прямая высокая спинка, квадратные подлокотники, толстые ножки. Грубая работа, тяжеловесная. Телевизор из такого кресла не посмотришь — быстро и спина, и ноги затекут. Зато царь... Мальчишка! Натуральный мальчишка лет восемнадцати, у которого еще ни усов, ни бороденки толком не растет! И даже огромная мохнатая шуба не делала его ни на йоту солиднее!

—Господи, — впервые в жизни перекрестился Нислав.

— Это кто там на меня, как на икону молится?! — поднялся с трона паренек, следом за ним поднялись со своих скамей родовитые бояре.

— То человек государев Семен Зализа со своим служивым человеком до твоей милости, государь, — приложив руку к груди, слегка поклонился Толбузин.

— А-а... — опустился на трон мальчишка, но едва бояре, следуя его примеру, коснулись скамей своими широкими задами, как он снова вскочил: — Так сие и есть тот служивый, что своими глазами бой огненный видел?

— Да, государь.

— Угу, — мальчишка сел, но мгновением спустя снова вскочил, и Нислав никак не мог понять — то ли он специально над боярами издевается, то ли у него взаправду шило в одном месте растет. — Так пусть расскажет!

Царь спустился с ведущих к трону ступеней, приблизился к гостям. Нислав ощутил болезненный удар Толбузина локтем в бок и спохватился:

—Да, было. Чего там сложного? Дорожка узкая оказалась, ливонцам деваться некуда, а у нас пятнадцать стволов, двести картечин в залпе. Как жахнет —с тропы всех, как корова языком слизывает. А пока очухиваются, как раз пищали перезарядить успевали.

— Ладно сказываешь, — кивнул царь, с гордостью оглянувшись на сидящих у стенки бояр. — А в чистом поле как, устояли бы?

— Пятнадцать, супротив трех сотен? — задумчиво протянул Нислав, и тихонько покачал головой из стороны в сторону.

— Ну а, скажем, сотня стрельцов супротив трехсот конных?

— Сперва залп, потом на бердыши уцелевших принять... Устояли бы, государь. Правда, боюсь, потеряли бы в рубке многих.

— А скажи мне, человек служивый, — отступил мальчишка, и забросил руки за спину. — А зачем нам конницу кованную, да родовитую держать, коли сотня простых стрельцов атаку трех сотен бояр сдержать может?

— Скажу, — кивнул бывший милиционер, не испытывая особой робости перед безусым юнцом. — Затем, чтобы убегающего врага догнать, за которым стрельцы не поспеют. Чтобы быстрым обходом врагу в спину или в бок ударить, чтобы лавой оборону слабую смести. Стрельцы, они как стена. Где поставишь, там врагу хода нет. Но чтобы гнать его, обходить, запугивать — это только конница может. Если ты обороняться собираешься, стрельцы хороши. Наступать —только конница.

Бояре одобрительно закивали, очень похоже оглаживая бороды.

— У меня все стрельцы на конях, — чуть ли не обиженно заявил мальчишка.

— Воюют пешими, — парировал Нислав. — В плотном строю с пищалями отбиваться хорошо. А атаковать бесполезно. Черепахой себя чувствуешь.

— Верно, верно бает, — не удержались от одобрения у стены.

— Ишь, как боярам понравилось, — хмыкнул мальчишка. — Не хотят стрельцов в войско набирать.

— Как же без них? — испугался Нислав. — Это же, блин, крепость передвижная! Что конница расчистит, туда придет и встанет. И хрен их с места сковырнешь, наших-то!

— Это с ним ты на епископа ходил? — с улыбкой обратился к Зализе паренек.

— Мир, на полвека подписанный, ноне кончился, государь, — напомнил опричник. — Грех не пощипать соседа было.

— Кто в походе участвовал?

— Стрелки вместе с боярами ходили, государь, напополам... — втиснулся с ответом Толбузин и осекся, таким холодным и жестким взглядом осадил его мальчонка: “Не тебя спрашивают, молчи!”

Увидев, насколько резко изменилось лицо паренька, каким твердым и неприступным он способен быть, Нислав понял: перед ними действительно настоящий царь.

—Полтора десятка ремесленников я взял из своего поселка, с мушкетонами. И боярин Батов со мной пошел, с сыновьями. Взрослые они уже, шестеро. Засиделись в отцовской усадьбе. Одна девка пошла. Уж очень справно с лука стреляет, зимой с боярами состязалась — всех обошла. Шли, правда, пешими. Но управились. В Лифляндии народец одичал совсем, воинской справы надлежащей нет, огненным боем пользоваться не умеют, единой власти не признают... — Зализа запнулся, пытаясь вспомнить, все ли рассказал. Получалось, что все.

Мальчишка задумчиво кивнул, отошел. Потом снова оглянулся:

— А не холодно ли тебе, Семен Прокофьевич?

— Спасибо, государь, тебя увидеть, так и везде хорошо!

— Вот как? А пусть будет еще лучше, — царь подошел к опричнику, и быстрым движением смахнул шубу, перекинув ее Зализе на плечи.

— Шуба, шуба царская, — завистливо зашептали по углам. — Шуба с государева плеча.

Без шубы Иван Васильевич показался Ниславу настолько щуплым мальчишкой, что он опять не удержал язык за зубами, и спросил:

—А правда, что ты в Казани самолично испугавшихся ратников на штурм города повел?

В палатах повисла гробовая тишина. Мальчишка подступил к Ниславу в упор, посмотрел снизу вверх, рассмеялся:

—Нет, служивый, такого размера шубы у меня нет! И на лесть я не падок, не старайся.

Вокруг облегченно захохотали, ломая шапки, кидая их об пол и приговаривая:

— Ох, хитер! Ну, хитер служивый...

— За ним числишься? — кивнул паренек в сторону Зализы. — Вот и служи. Воевода знатный, за ним шубу быстро выслужишь.

Царь развернулся и пошел к трону, а Нислав, все еще не веря, смотрел ему вслед. Умом он понимал, что такие же пареньки призываются военкоматами на срочную службу, что именно они одни выволокли на себе Русь из афганской, и из чеченской, и из многих других войн, что они будут держать на запоре таджикскую границу, они вцепятся в амурские острова, когда Союз рассорится с Китаем, и раз за разом будут отстаивать их от наскоков с другой стороны. И все равно никак не мог представить себе этого мальчишку с саблей наголо, несущегося во главе кованной конницы на татарский строй, или зовущего за собой бородатых, закованных в броню ополченцев на полыхающие улицы Казани.

— Ну, Нислав, своей смертью ты не умрешь, — тихо пообещал в самое ухо боярский сын Толбузин, отволакивая патрульного с центра зала в угол. Кто-то тут же попытался рассказать служивому, что именно при нем царь делал то или это, как он сам бежал следом за царем на пушки, но государь уже опустился на трон, и взмахнул рукой:

— Ведите.

Разговоры моментально стихли. Двери палат раскрылись, и двое монахов ввели третьего, в котором

Нислав далеко не сразу признал Костю Росина, что они привезли в Москву. Председатель клуба зарос щетиной, заметно побледнел и странно сутулился при ходьбе.

— Знакомец твой, Семен Прокофьевич, насколько я слышал?

— То ремесленник с деревни моей новой, Каушты, — выступил вперед опричник. — В писчую книгу включен, потому как стрелок знатный. В зимнем походе нарядом большим командовал, в поле... — Зализа сделал небольшую паузу, пережидая удивленный гомон, потом повторил: — Да, в поле. И огненную потеху епископским сотням тоже он устроил, стрелками прочими командуя. Оный ремесленник сотоварищи неведомо откуда приплыл, крепостицу на Березовом острове у свенов отбил. Там я его на службу твою призвал, государь, и пошел он на нее с радостью. И про крамолу, в иных землях услышанную, без понуждения мне рассказал.

— И на трех опросах с пристрастием от слов своих не отрекся, — закончил за опричника государь. — Так в чем крамола состоит, служивый человек Росин?

— Ведомо мне, — Костя расставил ноги пошире и теперь мог стоять без поддержки сопровождающих монахов. — Ведомо мне, что колдуны немецкие задумали заклятие на людей, сюда едущих, накладывать, дабы через месяц они черной немощью заболевали, и заражали все вокруг.

Бояре на скамье загудели, переглядываясь и громко постукивая посохами.

— И надеются они, что кто-то из приезжих до Москвы доберется, здесь болезнь распространит и она царя поразит насмерть.

— Нехристи! — вскочил ближний к трону боярин.

—Схизматики воистину в веру сатанинскую перекинулись! Ни перед чем не успокоятся, пока Москву, Третий Рим, миазмами ядовитыми не задушат!

Однако криков никто более не поддержал, и боярин, враз успокоившись, уселся на место.

— Благодарствую тебя, Константин Андреевич, за упреждение, — одной головой кивнул царь. — Какую награду ты у Руси просишь за столь важную весть?

— Установите на границах карантин, — торопливо выпалил Росин. — Чтобы всех приезжих под замком месяц выдерживали, и только потом дальше пропускали.

— То не просьба, — покачал головой мальчишка.

—То забота твоя честная о Руси Святой, и мы ее приняли. Себе чего просишь?

—Себе? — вскинул брови Росин. — Себе... — тут он вспомнил момент, который не давал ему покоя уже несколько месяцев: торговлю мехами на Новгородском рынке. Раскидывались ими промысловики, как макулатурой какой-нибудь, запросто и бездумно.

—Заметил я, что русские мужики меха совсем не ценят. Продают купцам вдесятеро дешевле, чем они в Европе ценятся. Прошу, раз такое дело, установите запрет меха мимо казны продавать! Пусть государство торгует. Да по ценам, что на западе приняты. Не хрен им все время у нас на шее сидеть!

—Записал? — привстал на троне правитель, и кинул взгляд в дальний угол. Только теперь Нислав заметил, что там торопливо скрипит гусиным пером монах, занося на свитки все, происходящее на приеме.

Следом за царем дружно поднялись знатные бояре, и так же вместе опустились.

—Мыслю я, — огладил подбородок мальчишка, —прибыль от этого казне получится, но не тебе, раб Божий. Себе что просишь?

— Пошли в Прибалтику хороший отряд! — неожиданно осенило Росина. — Охренели они там совсем, фашистские режимы устанавливают, русских за людей не считают. Пусть узнают, кто в доме хозяин!

— И сие дело тоже государево, — кивнул царь.

—Ты сам чего хочешь, Константин Андреевич? Скажи просто, без прикрас и раздумий!

—Есть хочу!

По палате прокатился добродушный смех.

— Ну, это дело поправимое, — улыбнулся и мальчишка. — Приглашаю завтра к себе на обед званный, в синие палаты.

— Не получится, — причмокнул Росин. — Допросники твои так руки оборвали, что еле пальцами пошевелить могу. Ни ложки, ни кружки до рта не донести. Так что и на твоем пиру голодным останусь. Разве только, ты мне руки новые дашь?

— Загадки решил позагадывать, раб Божий, — нахмурился паренек на троне, и в воздухе повисла предгрозовая тишина. Но царь вдруг усмехнулся и кивнул: — Ладно, милостью Божией и моей, будут тебе руки. Кто там дальше?

Зализа вышел на середину зала, ненавязчиво обнял Росина за пояс и увел к Ниславу и Андрею Тол-бузину.

— Как думаешь, Семен Прокофьевич, поверил? — с тревогой спросил Росин.

— Конечно, поверил, — серьезно кивнул опричник. — Ты три допроса выдержал, как же не поверить? Не имея правды за собой, такую муку никому не вынести. Поверил.

Место Росина заняла пожилая боярыня, с неприятной яростью обличавшая местного воеводу. Следом за ней — боярин, и тоже с жалобой на воеводу, но уже другого, потом еще и еще. Царь слушал, кивал, дьяки принимали ябеды. Оживление вызвала только нижайшая просьба донского казачьего старшины, присланная с усатым безбородым воином, прислать коням сена, потому, как из-за татарского набега своего селяне накосить не успели. К удивлению Нислава, мальчишка отнесся к просьбе со всей серьезностью, тут же приказал построить в Казани четыре струга, нагрузить сеном и овсом, и отправить бедолагам вниз по Волге до Царицыно, откуда посуху перекатить на Дон.

Наконец прием закончился. Царь поднялся и ушел в неприметную дверь за сводчатым проемом меж двух колонн, следом за ним шмыгнул писец и дьяки с жалобами. Чинно двинулись к выходу бояре.

—Ну, все, — расхохотался Толбузин, — ой, придется Зализе шубу для Нислава шить!

— Почему это? — не понял постовой.

— Разве ты не слышал? Царь сказал — у этого воеводы шубу заслужишь. Стало быть, как следующий раз приедете, при шубе должон быть. А с Семеновского плеча тебе не подойдет, мала будет. Придется новую шить!

— Я его в деревне оставлю, — хмуро пообещал опричник. — Или язык вырву.

— Так ведь спросит государь! — продолжал веселиться боярский сын. — Ты ведь врать не станешь?!

Добрались до кареты, на этот раз радуясь предусмотрительности Толбузина, безрукого Росина посадили первым, сами как придется разместились вокруг. Не спеша, чтобы не растрясти больного, доехали до дома, где хозяин приказал поднести боярину Константину две стопки — чтобы боль отпустила. Потом перенесли в дом и поставили дворовую девку растирать ему плечи и руки настоянной на мяте водкой.

—Интересно, — задумчиво пробормотал Росин, — каким образом царь собирается мне руки вернуть?

* * *

Синие палаты отличались от царских в основном размерами: зал метров двадцать в ширину и полтораста в длину разгораживали резные деревянные колонны, поддерживающие высокий потолок из множества мелких сводов, а вот роспись была все та же — цветы, птицы, сказочные звери. Промеж колонн, поперек зала тянулись длинные столы — простые деревянные столы из плотно подогнанных досок, и без всяких украшений. В воздухе витали запахи восточных пряностей, на столах во множестве стояли медные кубки, чарки, высокие кувшины, блюда с крупно порезанным хлебом, с кусками мяса и целиком запеченными птицами, крупными осетрами и щуками, обложенными обычными и мочеными яблоками. Пирогов почему-то не было: похоже, угощение предполагалось начинать сразу со вторых блюд.

Между слюдяными окнами во множестве стояли подсвечниками с толстыми свечами, огонь которых покамест терялся в ярком дневном свете. Дворня, дс жути похожая на кабацкую прислугу, встретила боярского сына Толбузина у дверей, проводила ко второму от входа столу — близкие к возвышающемуся едва не до середины стены трону, видимо, предназначались родовитым боярам.

Большинство мающихся в ожидании людей были одеты, несмотря на жару, в дорогие шубы, но попадались среди них и гости в странных, непривычных взгляду, иноземных кафтанах и тонких чулках, отчего напоминали цыплят-переростков: кругленькие на тонких ножечках. Не меньше одетых в шубы русичей бродило меж столами, глотая слюнки, раскосых степняков в стеганных цветастых халатах, так же украшенных шелковыми и бархатными вошвами и драгоценными пуговицами. Поскольку на этот раз даже Зализа щеголял в шубе с царского плеча — скромная ряса, выданная в пытошной избе взамен истерзанной одежды, согревала одного только Костю Росина из более чем трехсот гостей.

— Слава, слава государю! — заревели в дальнем конце зала, и гости, оставшиеся по эту сторону, тотчас подхватили: — Слава, слава! — после чего дружно устремились к столам.

— Ну как, бояре? — поинтересовался Толбузин, усаживаясь за стол, и тут же подтаскивая к себе блюдо с большим гусем. — Царского угощения давно не пробовали?

Он вцепился украшенной перстнями рукой в лапу, умело ее открутил и жадно вцепился зубами. Зализа прихватил огромный кусок коричневого мяса, лоснящегося от жирного соуса, положил его на хлеб, поставил перед собой и принялся кусать, удерживая большим и указательным пальцем, оттопырив остальные, прожевывая и откусывая снова, иногда кладя его обратно на хлеб. Нислав, не решаясь последовать их примеру, взялся за кувшин, плеснул себе в кубок вина. Толбузин, косясь жадным глазом, пододвинул ему свой. Патрульный налил, и тут же услышал, как мычит набитым ртом опричник, указывая бородой на свою чарку.

Боярский сын доел лапу, поцыкал зубом, вычищая навязшее мясо, ухватился сальной рукой за кубок и выжидающе вытянул шею, вглядываясь в сторону трона.

—Слава, слава! — неожиданно возникла там новая волна голосов и покатилась по залу.

—Слава государю Ивану Васильевичу! — громогласно заорал Толбузин, поднимая кубок, и клич его мгновенно подхватили сидящие вокруг стола бояре и татары.

Они торопливо осушили свои емкости и снова взялись за еду. Андрей Толбузин, отпихнув гуся, принялся раздирать вытянувшегося с выпученными глазами осетра. Нислав, опять разлив вино по кубкам соседей, покосился вдоль стола: ножами никто не пользовался — как, разумеется, и вилками, и ложками. Сверкать лезвием в одиночку милиционер не рискнул, а потому, махнув на приличия рукой, тоже потянулся за белорыбицей.

—Слава, слава, слава! — покатился новый клич.

Костя, с обвисшими руками, участия в трапезе не принимал, от скуки оглядывая зал. Царь Иван сидел на троне с блюдом на коленях, что-то говорил, о чем-то шутил, смеялся — отсюда не слышно. Иногда делал глотки из украшенного крупными каменьями кубка. У его ног крутились два иностранца — бритые, в тощих кафтанах. Наверняка что-то выпрашивали.

На старания иноземцев прочие гости внимания не обращали — под сводами палаты раздавалось непрерывное громкое чавканье. Росин смотрел на все это, и никак не мог поверить, что перед ним те самые люди, потом и кровью которых, государственной мудростью и беспримерной отвагой была из ничего создана та самая Россия, карту которой они видели в школе на стенах различных кабинетов. Что, приняв из рук предков княжество, немногим превышавшее размеры Московской области, именно они оставили потомкам державу, раскинувшуюся от Балтийского и Северного до Черного и Каспийского морей, от Днепра до Амура, сделав Русь сильнейшей и богатейшей державой мира. Он смотрел на молодых ребят, только-только отпустивших бороды, жрущих рыбу и мясо сальными пальцами, упивающихся вином, громко переговаривающихся и откровенно, от души ухохатывающихся над плоскими шутками соседей. Смотрел — и не верил, одновременно понимая, что других витязей, бояр, служилых людей и воевод у страны нет. И царя другого — тоже. Получается — и вправду они?

— Слава, слава, слава! — опять поднялись над столами кубки. Гости выпили, и Толбузин успокаивающе замахал над столом руками: — Тихо! Тихо! Царь говорить станет.

— Так не слышно же ничего, — хмыкнул Росин.

— Не боись, боярин, услышишь...

— Милостью своей, и по нижайшей просьбе дьяка Данилы Адашева, прощаю я князя Симеона Ростовского, подметные письма Сигизмунда польского читавшего, и многим боярам про них сказывавшего... — говорил царь и вправду негромко, но слова его тут же подхватывал стоящий рядом глашатай, донося до самого дальнего конца зала. — ...коли князь Симеон на Библии поклянется супротив моей особы крамолы более не умышлять!

— Милостив государь наш, — высказался невысокий усатый татарин в синем атласном халате. —Слава Ивану Васильевичу!

—Милостью своей, и по нижайшей просьбе князя Василия Серебряного, прощаю я Петра Шуйского, подметные письма короля польского Сигизмунда читавшего...

Похоже, начиналась официальная часть торжественного обеда, когда царь во всеуслышанье казнит или милует, утверждая свою высшую волю. Гости перестали есть, ограничиваясь время от времени глотками вина и, не в пример собраниям времен росинской комсомольской юности, слушали внимательно.

— Милостью своей дарую князю Дмитрию Вишневецкому и потомкам его в поместье город Белев, за честную службу.

— Вишневецкий? Литовский князь? — непонимающе закрутил головой усатый татарин.

— Он самый, Владимира Святого праправнук, — не без гордости подтвердил Толбузин, — Под московскую руку перешел, земле русской честно служить желает.

— Милостью своей дарую воеводе Юрию Пронскому-Шемякину земли сурские в поместье и повелеваю ноне же, войско московское взяв, идти на хана Ямгурчерея, клятвы свои преступившего и посла нашего в поруб посадившего.

Из-за одного из средних столов поднялся довольно молодой боярин, низко поклонился на все четыре стороны и начал пробираться к выходу.

—Милостью своей дарую боярину Варламу Батову, земли корочаевские по правому берегу Донеца в поместье, боярину Григорию Батову земли корочаевские по левому берегу Оскола в поместье, боярину...

— Да это же... — дернулся Зализа. — Да это же Батовы! Братья Батовы, с Оредежа!

— Они самые, — кивнул Андрей Толбузин, поднимая кубок. — Ты же сам царю ябедничал, что повзрослели они, что у отца засиделись и руки к делу ратному чешутся. Вот и поместья и получили. Богатые, да только на самом Изюмовском шляхе. Там сабля в ножнах долго не залежится. Давай Семен, за милость и мудрость государя нашего выпьем.

— Милостью своей приказываю с сего дня всех иноземцев, с западных земель прибывающих, в порубежных ямах удерживать месяц, и далее пропускать, поежели за месяц этот болезней никаких у оных иноземцев не окажется...

— Есть! — кивнул Зализа. — Ну, Константин Андреевич, услышал тебя государь, и крамоле, тобой замеченной, на земли святые дороги более нет.

— А так же повелеваю, с сего дня меха любые за рубежи земли нашей более не продавать! — здесь царь, а следом за ним и глашатай, ненадолго смокли. — Купцам русским повелеваю меха, на рубежи привезенные, торговать в казну, а купцам иноземным, купить оные желающим, в казне меха любые по выбору покупать. А буде нарушит кто запрет этот — торговать в землях русских и вблизи рубежей наших, запретить накрепко, а товары в казну изъять.

—Милостив к тебе государь, Константин Андреевич, — кивнул Толбузин. — Поежели еще и рать на земли лифлянские пошлет...

—А также дошло до меня, — продолжил Иван Васильевич, на почтительном расстоянии, в шубе и на троне выглядевший достаточно солидно, — что немцы, Лифляндскую волость мою заселяющие, тягла исправно не платят, за пятьдесят лет недоимки накопили и погашать не желают. А посему повелеваю хану черемисскому Шах-Али немедля выступить в оные земли и подданных моих непонятливых вразумить!

Сидящий рядом с Толбузиным татарин внезапно подскочил, принялся торопливо сгребать со стола все, до чего успевал дотянуться, запихивая в рот и глотая, не жуя рыхлые ломти рыбы, куски гусячьей тушки, давясь остывшим мясом, поверх всего этого выхлебал оставшееся в кубке вино и вскочил. В разных концах зала вскакивали другие черемисы, которых Росин поначалу так же принял за татар и, поклонившись в сторону трона, торопились к выходу вслед за своим ханом. Зал заметно опустел.

—Кажется, все, — кивнул боярский сын. — Нислав, наливай. Сейчас опять здравицы зазвучат.

И вправду, спустя несколько мгновений, после того, как все поняли, что царь перестал отдавать приказы и раздавать милости, сразу несколько голосов закричало: “Слава!”.

Гости выпили, вернулись к трапезе, заставив желудок Росина обиженно зарычать. Костя сделал попытку протянуть руку к столу, но рукав рясы лишь слегка дернулся, а оба плеча немедленно заныли со страшной силой.

Возможно, ему было бы легче, знай он, что порубежный карантин простоит на страже Руси почти полтора века, до самого воцарения Петра, не пропустив из Европы ни одной эпидемии и сохранив жизни миллионам представителей всех сословий, что введенную Иваном Грозным государственную монополию на внешнюю торговлю пушниной, за полтысячелетия буквально озолотившую русскую казну, отменит только первый президент России Борис Ельцин, что главным упреком дикости русичей, который станет звучать в устах западных гостей, станет то, что царь после встречи с иноземцами всегда моет руки, что Шах-Али через полгода вернется в Москву с ошеломляющим известием: ливонцы не желают сражаться, сдаваясь целыми городами, и он не знает, как поступить со столь неожиданной и совершенно неподъемной добычей — но все это будет потом. А сейчас ему хотелось просто есть, просто выпить густого красного вина — а вместо этого он получал только тупую бесконечную боль.

—Сыт ли ты, Семен Прокофьевич?

—Благодарствую, государь, — моментально вскочил со своего места Зализа, и низко поклонился. — Вкусен стол, хорошо вино, не оторваться.

Андрей Толбузин, как и все прочие гости, сидящие за этим столом, также поднялись и поклонились подошедшему юному царю.

—Рад, рад, что угодил, гость дорогой, — усмехнулся правитель. — Когда назад, в Северную Пустошь собираешься?

— Завтра, с рассветом, государь. Потому как с крамолой дело разрешилось, и у боярина Савельева спроса на меня более нет.

— Поезжай, — кивнул царь. — Знаю я, черемисы мои воины хотя и преданные, но уж шаловливы сильно, и опасаюсь, как бы буянство не учинили вблизи рубежей, тобою охраняемых. На наших землях.

Зализа низко поклонился, развернулся и принялся расталкивать гостей.

— Да нет же, Семен Прокофьевич, — со смехом остановил его правитель. — Завтра поезжай. А сегодня пей вино за здравие, угощение мое пробуй. Гостем будь. Как соберешься, в Казенный приказ заедь, ввозные грамоты на бояр Батовых возьми. С твоих ведь земель братья, из Северной Пустоши? Будут через Москву проезжать... Слышишь, Андрей? Как Москву проезжать станут, пусть ко мне зайдут, посмотреть хочу на витязей лихих. А ты, Константин Андреевич? Доволен ли ты указами моими, все ли обещания я выполнить успел?

— Вроде все, — попытался пожать плечами Росин и тут же сморщился от боли.

— Ох, опять лукавишь боярин, — покачал головой царь. — Про самое последнее желание не говоришь... Никак обидеть боишься? Ну, да ладно, все равно будь по-твоему, с Богом, — и, обращаясь сразу ко всем, закончил: — Вы пируйте, гости дорогие, пируйте. В моем доме добрым людям всегда рады.

Милостиво кивнув головой в ответ на глубокий поклон подданных, правитель ушел, а возле стола осталась стоять молодая женщина лет двадцати, в низком кокошнике и одетом поверх скромной полотняной рубахи сарафане, шитом бисером и мелкими жемчугами. Она скромно потупила голубые глаза, отчего небольшой курносый носик показался еще курносее. Плотные румяна, намазанные поверх толстого слоя белил, не могли скрыть гладкости юной кожи щек, а чуть пухловатые губы придавали лицу выражение недоумения и обиженности.

— А это еще кто? — развел руками боярский сын Толбузин. — Уж не меня ли ищешь, красавица?

— Боярина Росина ищу, — признала гостья.

— Меня, что ли? — удивился Росин

— Анастасья я, вдова боярина Салтыкова, — поклонилась ему, едва не коснувшись пола рукой, женщина. — Повелел мне государь, руками твоими быть, боярин, пока свои силу не наберут. Поить, кормить, постель стелить, помогать во всем, коли еще что понадобится...

Даже сквозь румяна стало видно, как она покраснела.

—Ай да государь у нас! — радостно-восхищенно воскликнул Толбузин, хватаясь за кубок. — Разгадал-таки загадку Константин Андреевича! Слава Ивану Васильевичу! И боярину Росину налейте, отныне у него руки есть!


Дата добавления: 2015-07-08; просмотров: 154 | Нарушение авторских прав


Читайте в этой же книге: Глава 2 | Голос смолк, и в храме повисла напряженная тишина. Дерптский епископ сделал знак священнику, чтобы тот поднес высокий золотой кубок с облатками. Смертные потянулись к причастию. | Кодавер | Глава 4 | На земле все живут, как чужие | Сопиместкий фогтий | Глава 6 | Лосицкая вязь | Ниточка | Государево дело |
<== предыдущая страница | следующая страница ==>
Сказавши слово| Глава 6

mybiblioteka.su - 2015-2018 год. (0.202 сек.)